Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

— Согласен. Если эти «все» тоже согласны договариваться. Иначе мне мое существование и взгляды придется отстаивать не в словесном споре.

— Да. Но вернемся к делу. Если я признаю, что есть взгляд на вещи, так скажем, со стороны Света, то почему бы не быть такому же взгляду на порядок вещей со стороны Тьмы?

— Не спорю.

— Вот. С этого начал и я. Я не знаю, почему во мне сидел этот дух противоречия. Я читал те же книги, что и вы. Меня воспитывали так же, как и вас. Я гордился подвигами предков, я запоем читал повести о великих войнах… Я играл, как и вы, в войну с Мордором и не любил, когда выпадало играть в Черное Воинство. Наверное, с этого и началось. Иногда мы кого-то били, иногда нас били, но, когда я оказывался на побитой стороне, я отнюдь не ощущал себя неправым и побитым справедливо. Я же хороший! А меня лупили от души лишь потому, что на мне было либо Багровое Око, либо Белое Древо. В зависимости от стороны. Наверное, с этого и началось осознание того, что на каждой стороне своя правда. Причем вполне убедительная правда. Вы понимаете меня?

Я кивнул. Конечно. Сам такой был. Хотя детские игры — это не настоящая война.

— Ну вот. Это ко всем приходит. Ко всем, кто имеет привычку думать, а не просто жрать, размножаться и делать деньги.

Я усмехнулся. Надо же, какая гордыня. Словно ему ни есть не надо, ни на женщин его не тянет, да и крыши над головой не нужно, чтобы свои исследования продолжать… Да, грех осознания избранности.

— Потом я вырос. Сами знаете, в юности всегда хочется подвига. Точнее, начинаешь задумываться над смыслом жизни и понимаешь, что смысла-то в ней особого и нет. Нет, я не то хотел сказать. В то время мне так казалось. Как-то раз я долго не мог заснуть в своей комнате, и вдруг меня на мгновение охватил ужас — неужели я так и проживу всю жизнь в четырех стенах, ничего не увижу и ничего не сделаю? И уйду без следа? В юности всегда кажется, что ты избран для чего-то, что вот-вот тебе откроется великий смысл именно твоего существования… Читаешь о подвигах, о славной и яркой смерти на глазах у всех и думаешь — я тоже умру ради чего-то великого, умру ярко и на глазах у всех, чтобы все были поражены и жалели обо мне. Хорошо бы еще потом и посмотреть, как все убиваться будут… Думаю, и вы тоже такое испытывали. Вы стихи писали?

— Еще как писал. Теперь забросил.

— Я тоже пытался.

— Не получалось?

— Да нет, тогда казалось, что получается. Потом, лет в двадцать пять, перечитал и рад был безумно, что так никому и не показал. Порвал, выбросил и стараюсь не вспоминать.

— А я сохранил, чтобы не повторять глупостей. Забавно. Иногда друзьям показываю.

— Вот в этом и есть разница между нами. Мне неловко и страшновато открывать свою душу другим — даже если я уже изменился. Вы же — не боитесь.

— Я просто умею смеяться над собой. Но мы ушли в сторону.

— Да-да.

Я был удивлен, насколько неожиданно и просто мы разговорились. Пожалуй, именно это развеяло всю ту неловкость, то недоверие, что было между нами. И мы на время позабыли, кто он и кто я.

Я смотрел на него — и не узнавал. Сейчас, когда он поставил на карту все, когда он просто ОБЯЗАН был хоть в чем-то убедить меня, он до неузнаваемости изменился. Сейчас он был прекрасен. Глаза сияли, щеки покрыл румянец, голос звучал глубоко и вдохновенно. И я потихоньку начал ощущать, что чувствую к нему все большую приязнь, хотя говорил он, в общем-то, об обычных вещах и не открывал мне никаких истин.

— Ну вот. Я говорил, что могу понять тех, кто был против нас. Они шли воевать с нашими предками не только потому, что они ненавидели нас, хотели новых земель, были все поголовно предателями, негодяями и уродами. Смуглыми, кривоногими, косоглазыми, волосатыми. Вонючими, конечно. Помните, как их описывали в «Сильмариллионе»?

— Помню. Немного не так, но ладно. Короче, вы осознали, что другая сторона тоже имеет право на существование и что у них есть своя правда. Так?

— Так.

— Но я это тоже признаю. Это отнюдь не новая истина, даже банальная. И тем не менее Книга меня не убедила. Продолжайте. Пива хотите?

— Продолжаю. Неплохо бы.

Он быстро, одним глотком осушил кружку, и я понял, что ему не терпится начать атаку. Я ждал. Я этого хотел.

— Ну вот. Это был первый шаг — осознание того, что против нас стоят не полные мерзавцы, на которых и пробу-то ставить негде, а обычные люди со своими страстями, со своей правдой, с таким же, как и у нас, понятием о чести, верности… Да-да, вы скажете — Ульфанг же предал своих владык. Но не предал Бор. А это же один народ. Но все равно — «эльфы этого не забыли». Справедливо ли? То-то. А сами эльфийские владыки? Род Феанора? Вот уж точно — пример для подражания!

— Не забывайте — это проклятый род. И не Морготом проклятый, а своими сородичами и Валар, так что проклятие Моргота тут ничего уже не прибавит и не изменит. Но ведь и Маэдрос, и Маглор были честны и отважны. Разве самовлюбленный мерзавец сумел бы отказаться от верховной власти ради примирения эльфов? Разве это не пример благородства и самопожертвования? Так что для меня столь ненавистный вам Маэдрос — образец государя, который сумел переломить судьбу. Хотя бы отчасти. А вот ваш Учитель, который только скорбит и рыдает, мне непонятен. Но — вернемся к делу. Ругаться будем потом.

Он кивнул.

— Короче, я стал находить, точнее, видеть вот эти неприятные подробности в святых для меня с детства книгах. Не думайте, это не приносило мне радости. Я не мог понять страшной кары, павшей на Нуменор, — сами подумайте, виноват государь и близкая к нему знать, а гибнут все — и даже валаробоязненная королева Мириэль… В Ангмаре «не осталось ни орка, ни человека». Пусть орки, но обычные ангмарские крестьяне, простые жители — они-то чем заслужили смерть? Я читал нуменорские хроники, прославлявшие победы государей. Вспомните строительство Виньялондэ, вырубку лесов, из-за чего местные племена вынуждены были оставить родные места. Понятно, что они стали врагами нам, нуменорцам. И, конечно, врагов ждала кара. Но разве не мы сами были в этом виноваты?

— Вы все правильно говорите, но забываете об одном. О людях судят по делам, а не по тому, кому и как они поклоняются. Да, я полностью с вами согласен — все, о чем вы говорили, пример несправедливости. Это давно уже всеми признается. Но это не объясняет вашей веры в то, что справедлива только Тьма. Я не стану спорить с вами о не-Свете и не-Тьме, я хочу знать — почему вы поверили во все, что здесь написано, если вы так хорошо понимаете, что хроники имеют склонность, хм, быть неточными. Все зависит от того, кто, когда и для чего их писал. Что же заставляет вас так безоговорочно верить Книге? Где и в чем вы нашли подтверждение? Почему вы не находите в вашей Книге таких же «неприятных подробностей», как в «Сильмариллионе»?