Илья Сомов - На равнинах иерехонских

Отшельник спокойно рассматривал гостя. Если он заметил смятение на его лице, то в водянистых глазах это никак не отразилось. Томэ собрался с духом.

— Отец, ты узнаешь меня?

Отшельник спокойно отвернулся, в тишине снова щелкнули четки.

— Ты чем-то похож на моего младшего сына Томэ. Хотя, возможно ты просто демон, который явился нарушить моей покой.

— Смотрю, ты головой-то совсем того. Не знаю до чего нужно дойти, чтобы спутать человека с одной из тех тварей, которые жарятся там снаружи.

— Да, очень похоже на Томэ. Все тоже высокомерное невежество, и неуважение к старшим. Я весьма сожалею, что в свое время не приложил должных усилий к исправлению этих недостатков. А теперь уже слишком поздно.

— Вот тут ты прав, папа, уж что-что, а силы ты на мне всегда экономил.

— Верно, я был плохим отцом. Но теперь это уже прошлое, которое никто не изменит. Что я могу теперь сделать? Разве что немного помочь твоему невежеству. Создания, которые тебя так пугают, не имеет никакого отношения к демонам, с которыми борюсь я. И мой враг намного коварней.

— Можешь собой гордиться! Кстати, ты, похоже, не удивлен, что я тоже могу видеть эти чучела?

— В свое время гордыня довела меня до тяжких бед и борюсь с ней по мере сил. А что до твоего вопроса, то такие способности нередко встречаются в нашем роду.

Томэ тяжело вздохнул и сел на холодный камень.

— Похоже, в свое время, мне позабыли рассказать кучу важных вещей.

— Наверное, так о себе может сказать каждый человек.

— Кто-то больше, а кто-то меньше, — угрюмо откликнулся Томэ.

Сидеть на камне было неудобно, но старик явно не придавал этой мелочи никакого значения. Точно так же как и неожиданному визиту отпрыска. Томэ приложил ладонь к разболевшемуся виску. Нет, а чего он собственно ожидал? Раскаянья? Люди не меняются, тем более такие. Отец может даже еще просквозит в местные святые, но все равно останется тем же самым человеком, который сплавил маленького сына на руки слуг, а потом, когда запахло жареным, наплевал на семью и забился в эту нору, чтобы спрятаться от гнева Синклита.

— Ты что-нибудь слышал о братьях? — спросил он неожиданно для себя.

— У меня нет никаких известий из внешнего мира с тех пор, как я здесь затворился. Но если ты за них волнуешься, то не стоит. Они смогут о себе позаботиться.

— Да уж, сам-то ты, похоже, ничуть о них не переживаешь.

— Видимо, я кажусь тебе отстраненным. Но это только естественно. Подумай сам, человек отдаляется от друзей и даже от кровной роди, когда его охватывает плотская любовь. Насколько же это отдаление должно быть сильней, когда его охватывает любовь к богу?

— Вот только не надо мне заливать в уши всю эту религиозную чушь. Если бы ты не отрекся от своего имени, то повстречался бы с палачом на Тетрадоне. Ты просто спасал свою шкуру, вот и вся причина! А теперь я смотрю на тебя и радуюсь, что заключение здесь оказалось вовсе не такой безделицей, как ты думал. Скажи, сколько раз ты уже пожалел, что не сделал тогда другой выбор?

— Много, сынок, много. Было время, когда я думал, что по глупости продал себя в рабство, да еще сделал это за такую малу цену. Но теперь я вижу ясно, и понимаю, что почти даром получил огромные блага.

— Это так ты себя убеждаешь? Стараешься поверить, что не зря променял свободу на эту конуру?!

Старик слегка повернул голову, Томэ показалось, что на бескровных губах мелькнула улыбка.

— Что ты знаешь о свободе, сынок? Наверное, ты полагаешь свободным себя? Будь осторожен, Томэ. Ты в заблуждении, опасном заблуждении. Стоит ему поддаться, погнаться за призраком того, что тебе кажется свободой, и сам не заметишь, как окажешься в рабстве у истинного правителя мира сего. Тут приставит он к твоей душе жестоких надсмотрщиков, заставит месить глину, обжигать кирпичи, и возводить бесконечные города тьмы.

— Ты даже понятия не имеешь, как я жил все эти годы, в каком дерьме барахтался, а теперь сидишь здесь и рассказываешь мне сказки с намеком? Хотя, конечно, я никогда не стоил твоих беспокойств.

Томэ пожалел об этих словах, едва они прозвучали. Это было так по-детски, словно он до сих пор чувствует себя брошенным ребенком. Сразу за смущением пришел гнев, кровь застучала в висках. Какое право имеет этот липовый святоша смотреть на него свысока?!

— Обида, — проговорил старик, — она все еще мучит тебя. Мне жаль. Я знаю, ты не поверишь, но мне действительно очень жаль. Я мог бы сейчас упасть тебе в ноги и со слезами просить прощения, но это не поможет твоей боли. Ничего не поможет, пока ты не поймешь одной вещи.

Томэ одним движением оказался возле старика, его пальцы сдавили худое горло.

— Зато мне поможет, если ты прекратишь кривляться. Все чего я хочу, так это раскроить твою башку о ближайшую стену. Если не веришь, можешь спросить своего бога. Я сдерживаюсь, так только потому, что для меня кровное родство не пустой звук.

Ярость душила его так же, как он сейчас душил старика, тело горело и дрожало, будто в лихорадке. Ему хотелось причинить такую боль, чтобы отплатить за все года страданий. Он с наслаждением убил бы дюжину раз. Пусть, пусть, даст ему хоть малейший повод…

Грудь старика задрожала под рясой. Томэ с изумлением понял, что отец смеется. Он ослабил хватку на дряхлой шее.

— Что? Я тебе кажусь смешным?!

— Мой бедный сынок. Как ты думаешь, кто из нас двоих на самом деле боится смерти?

Дрожащий огонек светильника отражался в полупрозрачных глазах, во взгляде отца читалось неподдельное спокойствие и чуть заметное сожаление. Томэ понял, что снова проиграл.

Его руки бессильно упали с отцовской шеи, скользнули по жесткой рясе и задержались на плечах. Пальцы, даже сквозь ткань, чувствовали острые кости. Когда-то отец казался ему великаном, могучим и несокрушимым. Теперь его тело больше походило на высохшую оболочку сброшенную насекомым.

— Что с тобой случилось, отец? — прошептал он.

— Я просто позволил вещам идти своим естественным чередом. Поверь, это совсем не так страшно, как можно подумать.

Томэ неловко отодвинулся от отца и уставился в пол. Ему не хотелось больше встречаться с ним взглядом.

— Тебе нужно понять, сынок. Ни один человек не может спасти другого человека. Это никому не под силу.

— Если я вытащу тонущего на берег, значит это ли, что я пытаюсь подменить собой бога?

— Все же мы понимаем друг друга лучше, чем я наделся. Или боялся. Будет лучше, если ты сам подумаешь над своим вопросом. Познать себя человек тоже может только сам.

Томэ промолчал, кажется, отец и не ждал ответа. Они неподвижно сидели на полу, друг напротив друга, пока светильник не начал тускнеть. Через маленькое, похоже на бойницу, окошко под сводом, пробился первый солнечный луч.