Татьяна Каменская - Ожидание

Ближе к Аралу появляется толпа женщин-казашек помоложе. Загорелые, пропахшие резким запахом копченой рыбы, они бродят по вагонам, громко выкрикивая:

— Риб, риб, риб!

Пассажиры, которым от духоты и так нечем дышать, морщатся от резких запахов, и что-то бурчат вслед продавцам, но рыбу всё-же покупают. А на смену женщинам — рыбачкам уже приходят коробейники. Мужчины в годах носят в небольших ящичках душистое ту-рецкое мыло, зубную пасту, бижутерию " под драгоценности", ярко сверкающую на солн-це. Безусые юнцы с отрешёнными лицами таскают на плече, из одного вагона в другой, музыкальную аппаратуру неизвестного происхождения. Громко играет весёлая мелодия, и, вслушиваясь в неё, ты начинаешь чувствовать, что тебе всё, вдруг абсолютно всё на-чинает нравиться. И этот грязный поезд, и эти люди, и эта весёлая музыка. И ты чувст-вуешь, что тебе так и хочется взметнуть руки над головой, и грациозно извиваясь, по-плыть в безудержном вихре танца… Но юнец с весёлым ящичком на плече, ушёл в другой конец вагона, и ты опять окунаешься в гомон, шум, крик и суматоху весёлого вос-точного поезда. Скоро пик жары, и появляются мальчишки и девчонки, явно школьного возраста. В плетёных сетках, а то и в руках они таскают запотевшие бутылки минерал-ки, и, заглядывая почти каждому пассажиру в глаза, гортанно выкрикивают:

— Вода холодный, надо?

Ника с упоением вслушивается в эти голоса, с интересом вглядывается в эти весёлые хитроватые лица, с удовольствием вдыхает запах копченой рыбы, с радостью и наслаж-дением поглощает купленную холодную минералку, с аппетитом и завистью взирает на зажаренных золотистых карпов, лежащих на плоском широком блюде.

Она окунается в другой мир, как будто в другое измерение. И ей становится почему- то

легко, весело и хорошо! Душа её полна безудержного куража. Ей хочется быстрей мчать-ся туда, где всё так ясно и понятно! Но всему своё время! И, наконец, точно по расписа-нию, в три часа ночи их поезд прибывает на маленькую станцию Керкен.

— Девушка к нам! Автобус! Автобус у нас! — кричат наперебой зазывалы- шофера.

И Нике опять становится весело.

— Ты мой пассажир! — кричит ей кто-то утвердительно, и она с изумлением видит, как её чемодан и сумка, быстро исчезают в одном из небольших автобусов " Рафиков".А де-ти уже сидят в салоне, и весело машут ей ладошками. И вскоре небольшой, словно игру-шечный автобус уже подвозит их к санаторию. Там, напротив, стоит дом их милой тётуш-ки. Ника с удовольствием вглядывается в тёмные, плохо освещённые улицы, и с улыб-кой думает о том, как — же обрадуется их приезду тётя Фаня.

— Ну, пойдем? — говорит она детям, и рывком поднимает с земли свой огромный чер-ный чемодан.

ГЛАВА 53.

— Эй, лежебоки, пора вставать. Скоро обед!

Голос тёти Фани, такой знакомый, родной и вместе с тем немного подзабытый за годы разлуки, звучал где-то рядом, почти над ухом Ники. Застонав, Ника повернулась набок, с упоением вбирая в себя, все знакомые с детства движения, вытягиваясь во весь рост на мягкой перине. Это была бабушкина койка. Широкая, с панцирной сеткой, с желез-ными никелированными стойками в ногах и в изголовье, и с удивительно мягкой пе-риной. Как всё это знакомо!

Сколько лет прошло? Уже давно нет бабушки, и тётя Фаня состарилась. С годами, она стала сильно похожа на свою мать, всеми любимую бабушку Мотю, которую обожали все внуки за разговорчивость и необъяснимое чувство уюта при общении с ней. Раньше, в детстве она будила Нику, а теперь над ней склонилась тётя Фаня.

Да, время не щадит никого. И бывшие красавицы, поражавшие чьё-то воображение, увы, больше уже никого не волнуют. Их глаза потускнели, лица покрылись мелкой сеткой морщин, волос поседел и поредел…

Но, кажется, едва ли эти изменения коснулись её тётушки. Всё также прекрасна длинная черная коса, которую тётя Фаня скручивает на затылке в большой узел. Когда-то этот узел был огромен и тяжел. Он тянул голову красавицы Фани назад, и поэтому всегда казалось, что тётя, смотрит на своего собеседника, гордо и надменно. Правда седина, всё-же подбелила кое-где её волос, да и узел на затылке не такой большой, но осанка, выработанная годами, осталась прежняя. И даже сейчас, глядя на Нику потускневшими глазами, тётя Фаня гордо вскидывает голову.

— Ну-ка вставай, отпускница! Пора давно завтракать!

— А дети? — Ника опять, с наслаждением потянулась на кровати, и старые петли заскрипели натужно, жалобно.

— Дети? Да они ещё раньше меня, старухи, поднялись и в Яр убежали. Там такое по-ловодье было, это что-то страшное творилось. Да ты не бойся, ишь, всколыхнулась! Вода уже сошла, но лужи кое-где остались. Ещё парочку дней, и коз погоню пастись. Давай! Ну, давай же поднимайся. Чаёк попьём, да побалакаем немножко.

Тётя скрылась в коридорчике, из которого отдельная дверь вела в кухню- кладовку, а Ника, соскочив с постели и потягиваясь, медленно побрела на веранду.

Утреннее солнце, выглядывая яркими лучиками из- за толстых веток карагача, пригрело Нику, и она зажмурилась, приподняв лицо навстречу теплым лучам. Она наслажда-лась состоянием, в котором пребывала, так как нет ничего прекраснее того ощущения, что ты вернулся в детство. Яркое солнце, прохладное утро, воздух, который хочется и хочется вдыхать, и отсутствие какого-либо ветерка, потому-что листья на деревьях совсем не колышутся…Такое ощущение, что время здесь замирает, или вернее всего, мелкими шажочками, с оглядкой, да с опаской движется вперёд, к тем высоким горам, чьи засне-женные вершины проглядывают из-за толстых вековых вязов.

Глубоко вздохнув, Ника переводит взгляд на дорогу, на пожилых женщин, медленно бредущих по тротуару, на стайку весёлых девчонок, которые что-то рассказывают друг другу, и хохочут при этом. Одна из девчушек хлопает подружку по руке, та другую, и вот уже девчонки мчатся по тротуару, оглашая хохотом окрестности. Ника ещё неко-торое время смотрит на дорогу, но видимо не найдя ничего больше интересного, отво-рачивается, и с хрустом вытягивая вверх руки, потягивается. Затем, приподняв подол тонкой батистовой рубашки, спускается вниз с крыльца, и бредёт в сад. По пути она сры-вает полузрелый урюк, и, с жадностью съедает его, затем тянется за другим.

— Немытый, ведь пронесёт! — думает она запоздало.

Но кисло-сладкая мякоть уже проглочена, и две косточки лежат на её ладони. Ника секунду смотрит на них, словно что-то решая, затем, лукаво улыбнувшись, с размаху ки-дает их далеко в сторону, вернее в соседский огород к соседу Алёшки- Арстану, как в детстве. Подождав с минуту, словно ожидая что-то в ответ, она пожимает плечами и вновь улыбается. А рука её уже тянется к недозрелой бело-желтой сливе. Попробовав недозре-лый плод, Ника морщится, передёргивает плечами, сплёвывает желтую слюну на гряд-ку картофеля и бредёт дальше, вглубь огорода. Грядки с огурцами сменяются ровными по-лосами высоких кустов баклажан и перца. Томаты, ещё совсем мелкие, висят на кустах, словно зелёный виноград. А высокие стебли кукурузы вытянулись так высоко и прямо, что похожи на густую зелёную стену, за которой таится лаз с едва заметной тропинкой, которая ведёт в Яр. Ника знает, этот путь самый короткий и быстрый из всех. Через па-ру минут ты будешь уже внизу, у Ручья. И хотя Ника очень редко пользовалась в детст-ве этим лазом, но сейчас она чувствует дикое желание перелезть через поваленный пле-тень и рвануть по тропинке вниз, к той полоске воды, что виднеется за высокими вет-лами. Ника смущённо улыбается, но, взглянув на подол своей тонкой рубашки, кое-где уже выпачканной в земле, вздыхает и поворачивает обратно. И вовремя! По тропинке, проходящей через весь сад и огород, заросшей плотным ковром спорыша, несутся навстре-чу ей дети. Данил впереди, а за ним, чуть приотстав, Гера. Ника, смеясь, раскрывает свои объятия, и сын, влетая в них, обнимает мать и прижимается к ней всем своим телом. Сад оглашается криками, шумом, взаимными обвинениями. Но через минут пять, или десять, крики умолкают, и все трое, мирно переговариваясь идут не спеша к дому, где на высоком крыльце, приложив к глазам сморщенную ладонь, стоит пожилая жен-щина. Она смотрит в сад, заслоняясь от ярких лучей солнца, пробившихся сквозь лист-ву огромного карагача, и при этом, улыбаясь, качает головой.