Андрей Легостаев - Разбитые скрижали

БЕРЕЖНОЙ: Как?! Я ж с ним полчаса только по-английски и трепался… Не может быть!

ЧЕРТКОВ: Может, Столяров с ним переписывается, этот Ооно — профессиональный переводчик с русского…

БЕРЕЖНОЙ: А вот мне Женька Лукин про Борю рассказывал — как Боря со сменным мастером в обеденный перерыв на пару спирт пили. Спирт был очищенный

— то есть, сначала использованный, а потом очищенный. Хлопнули по стакану и вдруг чувствуют — начинают слепнуть. Темнота кругом… Вот спичку если зажечь — огонек еще видно туда-сюда, а кругом — мрак. Расстроились, конечно. Еще бы — горе, слепые теперь на всю жизнь. Ну да что ж теперь поделаешь… «А с бутылкой что?» — спрашивает мастер. «Ну не пропадать же продукту, — говорит Боря. — Теперь уж все равно, давай допьем!» Ну и допили.

ГОРНОВ: И что потом?

БЕРЕЖНОЙ: Вот и Лукин его спросил, что потом. «А ничего, — ответил Боря, — развиднелось помаленьку…»

ЧЕРТКОВ: На Аэлите устроили конкурс красавиц — довольно вяло все прошло. Так Боря выполз на сцену, выбрал самую симпатную девицу, облобызал и заявил: «Такой достойной девушке надо дарить цветы. Но не сезон. Не нашел я нигде цветов. Вот тебе розочка!» Достает из обширных штанин пустую бутылку, разбивает о стойку микрофона и «розочку» подносит красавице. Это Боря Завгородний!

НИКОЛАЕВ: Кстати, насчет пьянства. Сижу на Фанконе, с оргкомитетом пью. Им уезжать через полчаса. Тут кто-то заходит и покупает семнадцать бутылок вина. Интересуюсь ненароком — кому? Коломийцу. Запоминаю — на всякий случай. Оргкомитет уезжает. Сил полная грудь. Иду к Коломийцу. Там просторная комната с десятью койками — пионерлагерь. Посредине стол, заставленный семнадцатью бутылками. За ним гордо возвышается Андрей Михайлович — хозяин. И вокруг — двадцать пар голодных глаз, следящих за его жестами, как за пассами иллюзиониста. Сажусь скромненько в уголке. Молчу. Коломиец спрашивает: «О чем думаешь, Андрюша?» — «Да вот думаю, напишу в „Оберхаме“, что, мол, сидел Николаев у Коломийца, а тот не налил Николаеву стакан. „ — „Как не налил?!“ — возмущается Андрей Михайлович и, щедро наполнив стакан, протягивает его мне, вызывая завистливый блеск в глазах Игоря Федорова и остальных. Выпиваю. „Ну, что напишешь в «Оберхаме“?“

— спрашивает Коломиец. «Так и напишу: Коломиец, мол, налил Николаеву ОДИН стакан». Не успеваю договорить — передо мной второй полный стакан. Ну, что делать? Выпиваю. Только хотел еще что-то сказать — передо мною третий стакан. Нет, думаю, так меня сейчас остальные гости растерзают, я ведь и все выпить могу. Тут кто-то кричит: «Хотим выпить со Штерном!» Я говорю: «Штерн лежит неподъемный в своем номере, не получится у вас». Из комнаты выходит Ефанов и через минуту возвращается со спящим Штерном на руках, сажает на кровать. Борису Гидальевичу вставляют в руку стакан и толкают под ребро. Он открывает глаза: «Выпить, да?» — выпивает и опять глубоко задумывается. Ефанов уносит почетного гостя Фанкона в его номер. Выпили со Штерном.

ЧЕРТКОВ: Свое состояние на конвентах Штерн сам определяет одним словом: «Спью!»

НИКОЛАЕВ: Я не досказал. Утром просыпаюсь — смутно вспоминаю все это. Иду умываться. Навстречу Коломиец. «Андрюша, ты помнишь, что обещал написать в „Оберхаме“, что я налил тебе семь стаканов?» — «В „Оберхаме“, — говорю,

— отражаются исключительно достоверные факты. А я помню только три стакана!»

ГОРНОВ: Идем сегодня с Николаевым на станцию, навстречу упряжка с бубенцами, стилизация под старину. В фаэтоне, раскинувшись, барин — горделиво так расселся, хозяин. Поравнялись с фаэтоном, глядь — а это Коломиец. Захотелось даже шапку заломать да земной поклон отбить. Хорошо, шапок не было…

БЕРЕЖНОЙ: А вот еще на Волгаконе случай был… Вываливается из отеля «Турист» Коля Чадович — бухой в дрезину, и его тут же ловит наряд. Ну, говорит Чадович, хана вам, мужики, не знаете вы, кого замели, у меня соавтор

— полковник милиции, можете сразу погоны снимать… Ну, менты заробели — мало ли, может, действительно промашка вышла? — и потащили Колю в их с Брайдером номер. Ну там, натурально, Брайдер — в ничуть не худшем состоянии души. «Юра, — говорит ему Чадович. — Ты гляди, Юра, чего творится, а!» Юра разлепляет глаза, видит Чадовича между двумя коллегами, привстает, ухмыляется и говорит: «Что, падла, попался, да?!»

НИКОЛАЕВ: И еще про них же. На Аэлите спрашиваю у Чадовича: «Коля, тебя я уже хорошо знаю, а вот кто такой Брайдер? Ни разу не видел!» — «Достали уже вопросами! — говорит Коля. — Брайдер — это двадцатилитровый жбан, с которым я хожу за пивом, а потом на пару с этим жбаном пишу романы». Я еще молодой был, подумал: мало ли, у писателей свои причуды. А на Волгаконе мне представляют солидного мужчину в галстуке и говорят: Юрий Брайдер. «Как же так, — удивляюсь я, — а Чадович мне сказал, что Брайдер — это жбан с пивом… „ В углу тихо пискнул Чадович и споро выскользнул за дверь. «Сейчас разберемся, кто тут у нас жбан…“ — сказал Брайдер и уверенно-медлительной походкой профессионального следователя направился вслед за ним.

ГОРНОВ: Ага, я Чадовичу этот случай на Фанконе напомнил, так он весь конвент бегал за мной и просил не печатать про это в «Страж-Птице».

БЕРЕЖНОЙ: Сон Брайдера рождает Чадович.

ЧЕРТКОВ: Хы! Я слышал еще круче. На Волгаконе, после парохода, Сашу Больныха, совсем больного, сносили по сходням ногами вперед. А лифты в гостинице узкие, как гробы, и ходят редко. Больныха с трудом занесли и поставили, и всей толпой набились — не переться же пешком. Отерли пот со лба, смотрят: Больных стоит на голове. Попытались перевернуть — тесно, не получается. Так и ехал до девятого этажа…

ГОРНОВ: Кстати, о девятом этаже. Про кресло не слышали? На том же Волгаконе. Номер Сидора, народу, как обычно, трехлитровая банка икры — ну и под банку, само собой соответствующее. Сидор ругается с Ларионовым. Синицын и Байкалов сидят в креслах на балконе. Синицын вставляет фэйс в комнату и говорит: «Хорош ругаться, думать мешаете». Сидор с Ларионовым делают паузу и продолжают в том же темпе. Синицын вновь встревает: «Не прекратите орать — выкину кресло с балкона. В знак протеста!». Сидорович и Ларионов оценивают угрозу, но остановиться не могут. Ларионову что, номер-то Сидоровича! Может, Синицын и был идеально трезв, но угрозу он выполнил. Огромное желтое мягкое кресло полетело с девятого этажа. Сидорович и Ларионов прекратили ругаться. Синицын собрался почивать на лаврах, но Сидор его отрезвил громогласным приказом: «Иди и смотри! И неси!» Синицын с Байкаловым пошли. Три часа ночи. Вход в гостиницу закрыт. Пришлось будить вахтершу. Бабка удивилась: «Вам зачем, мальчики?» Круглосуточных ларьков тогда еще не было… «Да кресло вот с балкона упало случайно… „ НИКОЛАЕВ: Помню такое… Утром захожу к Сидору. Он спит. В углу сидит непьющий Семецкий и сосредоточенно выскребает из трехлитровой банки черную икру чайной ложкой. Сидор открывает глаза, видит такое дело… „Юра, это же не каша!“ — «Конечно, — скромно отвечает Юра, — это гораздо вкуснее…“