Феликс Крес - Брошенное королевство

Великан перестал ворчать.

— Когда я хотел тебе рассказать, ты капризничала и ныла, что тебе скучно. Теперь что, излагать прямо здесь, на улице?

— Ну да. По крайней мере, получится короче. Ты старый болтун, и как усядешься, да еще если хлебнешь из бокала, то начинаешь нести такую околесицу, что аж тошнит.

Таменат возмутился, но ничего не ответил — собственно, она была права. Он указал на возвышение для городского герольда посреди рыночной площади, сейчас пустое, так как глашатай выкрикивал свои новости только три раза в день, и они присели на деревянную ступеньку. Старик задумчиво таращился на прохожих, которые бросали на него в ответ любопытные взгляды.

— Ну? — поторопила Ридарета.

— Зачем мы здесь? Это не имеет никакого отношения к делу, во всяком случае, имеет мало общего с нашим ночлегом, вернее, отсутствием перспектив такового…

— Сейчас дам тебе пинка, отец, — пригрозила она.

На Островах слово «отец» имело столь же широкое значение, как «дядя» во всем Шерере. Обычно так обращались к старшим на поколение (или даже несколько поколений) знакомым, особенно если они были знакомыми родителей. Таменат же был в первую очередь товарищем Раладана, опекавшего Ридарету.

— Ну хорошо, красавица. Коротко говоря, за последние полтора десятка лет мир превратился в бордель. Дело не в том, кому досталась какая-то корона, и не в войнах, ибо в том нет ничего необычного. Дело в том, что касается Шерни. Предсказания всего, Трещины Полос, флюктуации, феномены. Никогда их не было так много. Не за столь короткое время.

— Ты говорил, что Шернь нарушает законы, которым подчиняется и которые сама установила.

Что-то она все же запомнила.

— Сама, не сама… Достаточно того, что были определенные законы, а теперь их больше нет. Математик Шерни, о! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Видишь? Так приглядись внимательнее. Дедушке сто лет с лишним, и полжизни он строил математические модели, которые рассыпались словно песочные замки, подмытые волной. А таких дедов полно было многие столетия, и все они считали и считали.

— Что значит — все рассыпалось? В Шерни больше ничего не действует?

— Сразу уж так и «ничего»… Кое-что действует. Но мы говорим о математике, ибо у нас нет иного языка, с помощью которого можно описать Шернь. Если отбросить ее математическое описание, то, собственно, неизвестно, какая она. А это описание, в свою очередь, подтверждается лишь потому, что Шернь, как и математика, подчиняется определенным нерушимым законам… Видишь ли… — Он немного подумал, как бы это объяснить, и в конце концов выбрал самый простой способ. — Два плюс два равняется четырем. Если иногда оно равняется пяти или ста семидесяти одному, то это уже не уравнение, это уже не математика. Достаточно, чтобы вся эта богатая наука рухнула — и рассыплется все остальное. Если в лоне Шерни два плюс два не всегда равно четырем, а вместо этого может равняться чему угодно, то уже ничего не известно. Знание о Шерни, красавица, — точная наука, здесь нет места рассуждениям, вернее, рассуждать могут историки-философы Шерни, но не математики.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему они могут рассуждать, а математики нет?

— Потому что философия не опирается на подобного рода фундаментальные принципы, напротив, она готова отрицать любой принцип, предлагая взамен другие.

— И какой в том смысл?

— Спроси философов, — усмехнулся он. — Именно они придумали, почему им можно рассуждать.

— Здесь нет ни одного философа.

Он слегка повел плечом.

— Они тоже строят свои модели. Например, они построили модель мира, в котором живые существа, наделенные разумом, не осознают существования созидательной силы, наличие которой к тому же невозможно доказать. Ни теоретически, ни каким-либо иным образом.

— Вообще не понимаю… Они не знают о том, что их создало?

— Именно так. Не знают.

— То есть… они думают, будто их нет?

— Нет. Они только думают, будто нет Шерни… вернее, не знают, есть ли она и какая она.

Она изо всех сил напрягала воображение, но вскоре начала недоверчиво улыбаться.

— Не пытайся себе этого представить, — посоветовал он, — ибо не сумеешь, так же, как не сможешь охватить воображением бесконечность. Просто прими это как данность, и все.

— Ведь это глупо, и к тому же совершенно невозможно. Зачем созидательной силе, такой, как наша Шернь, скрываться от тех, кому она дала разум? И вообще, каким образом она могла бы это сделать? Это ведь примерно так, как если бы я пыталась скрыть от себя самой, что существую.

— Но можно ли философам строить модели разных реальностей и смотреть, что там происходит? Ведь можно.

Девушке не доводилось постоянно вращаться ни в мире философии, ни в мире математики, и она не умела мыслить абстрактно. Она снова улыбнулась.

— И что происходит с таким миром, в котором каждый думает, будто его нет?

— Он не знает, что его создало, и создало ли вообще, так звучит исходная посылка, — снова укоризненно напомнил он. — Постарайся понять ее смысл. А смысл в следующем: ты осознаешь, что существуешь, но не осознаешь существование Шерни… Ну так вот, моделей много. — Таменат насмешливо скривился. — Это философы могут строить любые предположения и бредить сколько влезет, никто им дурного слова не скажет, — примирительно заметил он, хотя, впрочем, философов не слишком уважал. — Не осознавая существования такой силы, как Шернь, приходится догадываться, какая она на самом деле. Или, вернее, нужно ее выдумать, поскольку — и тут ты права — невозможно жить без ответа на вопрос, чем я являюсь и откуда я взялся. Разум, подобный человеческому… ибо кошачий — необязательно… не терпит пустоты и на фундаментальные вопросы должен найти какой-то ответ. Но там, где нет знания, вместо него появляются лишь воображаемые представления, а затем вера, что эти представления… по крайней мере близки к истине. Проблема в том, что это ничего не стоит, так же как, впрочем, любая гипотеза, которую невозможно доказать. Что можно построить на голой вере? Все, что захочешь, только не науку, поэтому вернемся в исходную точку. В итоге возник страшный мир, в котором спор в защиту собственных представлений ведется не рациональными аргументами, ибо их нет, а попросту на мечах. Всегда, когда не хватает доводов в поддержку собственных убеждений, остается сила. К счастью, это только модель. Под небом Шерни подобного рода спор невозможен. Пока.

— Почему пока?

— Вот именно. Дело в том, что те смешные модели могут, как ни странно, когда-нибудь пригодиться. Ибо если Шернь рухнет, то уверяю тебя как математик: я не сумею доказать, что она вообще существовала. Самое большее — что она теоретически возможна. Модели — мои, математические — будут равны по ценности головоломкам, впрочем, это будут никакие не модели, лишь висящие в пустоте конструкции. А таких не относящихся ни к чему математических конструкций, внутренне непротиворечивых и весьма сложных, можно построить бесконечно много… только зачем? Примерно то же самое, что производить бесчисленные механизмы из зубчатых колес, все будет превосходно крутиться, сцепляться… только зачем? Ведь ни у кого нет сомнений, что какие-то шестерни могут подходить к другим, к чему все это строить? — Старик старался говорить образно, чтобы девушка поняла его выводы. — Не знаю, что тогда будет, и тут, увы, придется уступить поле философам… Если Шернь действительно исчезнет… развалится, рассыплется… скажем ли мы самим себе: «Нас нет», или, вернее, утратим ли мы ощущение того, что мы есть, что мы существуем? Никто сегодня на этот вопрос не ответит, Ридарета, и наверняка не ответит на него математик, мои знания здесь бесполезны. Возможно, без Шерни нас в самом деле нет, возможно, мы лишь ее эманации?.. Я могу доказать лишь то, что между Шерером и Шернью имеются определенные зависимости, которые можно выразить с помощью чисел, — с неподдельной грустью закончил он. — Но если я потеряю точку опоры?