Ричард Адамс - Чумные псы

Ознакомительный фрагмент

— Некуда отсюда выбираться, и нету никакой свободы, — произнес он наконец. — Ничего нигде нету… Плох этот мир для животных. Я-то знаю.

— Раф! Что-то не тем от тебя запахло — уксус, керосин и еще кое-что похуже… Ну и вонища! Я жил снаружи, у меня был хозяин. И я-то уж знаю, поверь!

— Какая разница?

— Разница есть. Давай-ка вылезать из ямы. Ты первый.

Распахнув дверцу топки пошире, Раф глянул в дождливую тьму.

— Иди-ка ты лучше один, — сказал он. — Для меня эта дыра слишком маленькая.

— Вперед, Раф, вперед! Я следом.

Черный как ночь Раф втянул голову обратно, вжался в пол и прыгнул головой и передними лапами прямо в черную дыру и перекрыл ее. Было слышно, как его когти скребут и скребут железо снаружи.

— Вперед, Раф.

Ответ Рафа дошел до Шустрика в искаженном звуке, пройдя через поддувало, находившееся под решеткой.

— Слишком узко!

— Подерись-ка с ней, укуси ее!

Раф беспомощно барахтался, от усилия пуская ветры, покуда его живот скользил по железу. По ходу дела Раф своей отчаянно болтающейся задней лапой больно лягнул по морде зазевавшегося Шустрика.

— Давай, Раф, работай, чтоб ты пропал!

Однако Раф стал задыхаться. Шустрик с ужасом осознал, что усилия его товарища с каждым мгновением ослабевают. Теперь он уже вовсе не продвигался вперед. А дело заключалось в том (причем Шустрик не мог этого знать), что поначалу Рафу удавалось упираться передними лапами в вертикальную кирпичную стену топки, но чем дальше он продвигался, тем слабее становился упор. И теперь, проделав две трети пути, Раф оказался совершенно беспомощным, не имея возможности ни зацепиться, ни оттолкнуться. А внизу, за его спиной, Шустрик в приступе отчаяния почувствовал, что голова его так и раскалывается от боли и что в нем закипает какая-то волчья ярость, готовая сожрать его целиком, мечущегося в железной топке посреди золы и горелых костей.

— Проклятые белохалатники! — вопил Шустрик с пеной на губах. — Проклятая Энни, проклятый полицейский, проклятая белая машина… Будьте вы прокляты все, будьте вы прокляты! Вы убили моего хозяина!

В это мгновение зубы Шустрика сомкнулись на ляжке Рафа. Тот, взвыв, неведомо как дернулся всем телом и, ободрав себе поясницу о квадратную раму, вывалился из трубы прямо в разлившуюся под ней грязную лужу. Едва он успел перевести дух и почувствовать боль, как Шустрик оказался рядом с ним. Тяжело дыша, он лизал Рафу морду, не обращая внимания на потоки дождя, хлеставшего по спине.

— Ты в порядке?

— Ты же укусил меня, дворняжка поганая!

Шустрик неподражаемо изобразил удивленную мину:

— Кто? Я? Да ничего подобного!

С некоторым трудом Раф поднялся и обнюхал Шустрика:

— Да, я чую, это был не ты. Но кто-то меня все-таки укусил. — Раф помолчал, затем лег обратно в лужу. — Больно…

— Поднимайся и топай за мной, — раздался из темноты голос невидимого Шустрика, о присутствии которого говорил теперь лишь его запах, доносившийся откуда-то спереди.

Раф встал и заковылял следом на трех лапах, ощущая ими незнакомое соприкосновение с гравием, веточками и грязью. Это успокоило его и утихомирило боль, приведя его в согласие с действительностью. Раф попытался ковылять быстрее, потихоньку перейдя на неловкий бег, и вскоре догнал Шустрика подле угла здания.

— Куда теперь?

— Да куда угодно, — ответил Шустрик. — Лишь бы убраться отсюда подальше до рассвета.

СТАДИЯ ВТОРАЯ

В полумиле к северу от Лоусон-парка над дубовым лесом вставал бугристый холм Конистонский Монах. Там и сям подле реки виднелись полуразвалившиеся каменные овчарни — «хоггусы» (или «хог-хаусы» — «хоггами» в Озерном Крае называли бычков), — над крышами которых рябины простирали свои гибкие ветви с тринадцатипалыми листьями. Тому, кто идет через Конистонский лес из Ястребиной в Нибтуэйт или из Сатеруэйта на Маковицу, за каждым преодоленным гребнем холма открывается новый, еще выше, и так, пока не достигнешь водораздела, — и все неподвижно, тихо, разве что журчат сбегающие ручейки да какая-нибудь овца шарахнется из папоротника и поспешит убраться подальше от возмутителя спокойствия, будь то человек или животное, — вот, собственно, какой край лежал в лучах серебряного рассвета и мокнул под низко нависшими облаками, продуваемый восточным октябрьским ветром.

Вот здесь, посреди мокрой травы и набухших влагой моховых кочек, лежали Раф с Шустриком, с удивлением и унынием взирая на то, как лучи рассвета открывают их глазам царящую вокруг пустоту.

— Неужели? Нет, не может быть! — произнес Шустрик с отчаянием. — Ни тебе дома, ни фонарного столба, ни изгороди — так не бывает! Даже белохалатники не смогли бы… — Он замолк на полуслове и вновь поднял морду к ветру. — Деготь… так-так, минуточку… слабый запах, наверное старый. И мусорных баков нет, ни одного… Как такое может быть?

Через изгородь перепорхнул зяблик в серо-синей шапочке, с розовой грудкой, только белые перья на его крыльях быстро промелькнули. Шустрик повернул на мгновение голову, затем вновь уронил ее на вытянутые перед собой лапы.

— И ни одного человека вокруг… — произнес он. — С чего бы это? А дождь этот, Раф? Кончится он когда-нибудь или нет? Раф, пошли-ка назад!

Раф открыл глаза и ощерил зубы, словно бы сердился:

— Чего?

— Что делать-то будем?

— А я почем знаю?

— Раф, они всё куда-то забрали — дома, дороги, машины, мостовые, мусорные баки, сточные канавы — всё забрали! Как это они могут, а? Говорю тебе, этого просто не может быть! И куда они все подевались? Зачем было все это вытворять, чтобы потом уйти? Зачем, Раф?

— А я тебе говорил.

— Что ты мне говорил?

— Про мир я говорил. Что он снаружи ничем не лучше, чем внутри, то есть внутри клетки. Нету никакой тебе наружи. Ты говоришь, все переменилось. Так вот, это белохалатники или какие-нибудь другие люди все здесь поменяли, чтобы делать с животными, что им вздумается. Животные для того и существуют, чтобы люди делали с ними, что им вздумается. А люди, между прочим, тоже для того же, то есть чтобы делать, что вздумается.

— Что ты, Раф! Мой хозяин… он никогда животных не обижал. Когда я жил дома со своим хозяином…

— Да уж обижал, наверное. Иначе он не был бы человеком.

— И все же как им удалось увезти улицы, дома и все прочее?

— Они все могут. Глянь-ка вот на солнце. Наверняка однажды какой-то человек поднял руку и зажег его, как это делает табачный человек в собачьем блоке. Ты бы ни за что не поверил, если бы не видел это собственными глазами, так ведь?