Юлиана Суренова - Тропа каравана

— Здравствуй, — Мати старалась двигаться осторожно, говорить тихо, боясь потревожить раненого. Но ей с трудом удавалось сдерживаться: ее всю распирало от радости, сердце бешено билось в груди, ей хотелось броситься на грудь чужаку.

— Здравствуй, — он открыл глаза, улыбнулся девочке. — Как ты, малыш?

— У меня отличный отец, все понимает… А ты как? — ей было легко с ним, как с давно знакомым, родным человеком. — Наверно, замерз в пустыне без полушубка, без шапки…

— Ничего, — он снова улыбнулся.

— Только ты не вздумай умирать. Ладно? Посылай вестников смерти прочь. А если придет сама госпожа Кигаль, станет звать за собой, скажи, что ты не можешь, что дал мне слово остаться. Договорились?

— Договорились, — его улыбка стала шире, в глазах замерцали огоньки…

…Первые несколько дней караванщики с опаской поглядывали на повозку чужака, настороженно переговаривались, повторяли: "Быть беде…", бросали недовольные взгляды на хозяина каравана, но никто так и не осмелился возразить против его решения.

— Они ждут повода, — под конец второго дня сказал Атену Лис. — Можешь не сомневаться: если что-то случится, первым, кого они станут винить, будет чужак.

Атен только пожал плечами. Сейчас у него не было времени разбираться с подобными пустяками: пока погода не переменилась и опять не набрали силу ветра, нужно было постараться пройти как можно большую часть пути.

Пустыня была преисполнена покоя и безмятежности. Крупные, похожие на пух белых птиц, снежинки сверкали в лучах солнца, переливаясь всеми цветами радуги и раскрашивая все вокруг удивительными оттенками, сплетенными в причудливый узор кружев. Ветер дремал, лишь лениво ворочаясь с бока на бок да протяжно зевая, отчего снег колыхался тихими, задумчивыми волнами. Легкий, преисполненный наивной радости воздух был мягок и нежен. Он не жег, не старался пронзить насквозь своим холодом, а касался щек прохладой утреннего луча или задорно щекотал нос запахом лаванды. Опытные караванщики считали и два таких дня подряд подарком судьбы, а тут… Минуло почти две недели, а вокруг царила все то же магия покоя и счастья.

Люди суеверны. Особенно в маленьком караване посреди бескрайних снегов. Они склонны во всем видеть знак: если беда — значит, боги чем-то недовольны, коли удача — наоборот. Так что, если первые дни чужак казался нарушителем спокойствия, и многие считали: Метели не понравится, что жертву вырвали из ее объятий, то теперь все не просто поверили, что совершили богоугодное дело, приняв незнакомца, раз небожители награждают их удачей, но и сочли гостя своего рода оберегом, чье присутствие способно защитить караван.

Раньше чужака сторонились, теперь же, наоборот, искали повода заглянуть к нему в повозку, заговорить. Но тот, казалось, сам стремился к одиночеству. Единственно кого раненый всегда был рад видеть, это Мати. Она прибегала к нему утром, с первыми лучами солнца, принося еду. Девочка привыкла завтракать с чужаком. Рядом с ним даже самая обычная пища — лепешки да каша — казались ей восхитительным лакомством.

Он смеялся: — Тому виной твоя фантазия, малыш.

Незнакомец упорно не называл ее Мати, но девочка не обижалась, когда обычные слова в его устах приобретали неповторимое звучание и имели, казалось, большую власть, чем священное имя.

Мати страшно хотелось расспросить его обо всем: о мире сказки, из которого он пришел, о драконе, принесшем его в снежную пустыню, о том, что случилось, что заставило их отправиться в путь. Однако время шло, а она так и не решилась задать ни одного вопроса, словно что-то непонятное, необъяснимое удерживало ее. Может быть, это была грусть в глубоких, печальных глазах незнакомца или что-то еще. Сам же чужак не обмолвился ни словом, будто ничего и не было вовсе. Но в этом молчании была не скрытность, нет, нечто другое… Как если бы он опасался, что подобное знание может стать угрозой, не столько ему, сколько тем, кто был с ним рядом…

— Метель обращается с нами, как с лучшими друзьями и самыми желанными гостями, — пробормотал Атен, склонившись над картой.

— Успокойся, старина. И наслаждайся отличной погодой, пока вьюга снова не смешала небо с землей, — произнес Евсей.

— Ветер не заметает наших следов, — продолжал бурчать тот. — Они открыты взгляду любого…

Лис понял его опасения, но возразил:

— Здесь не может быть снежных разбойников. Мы уже слишком далеко ушли от города.

— От какого? — не унимался хозяин каравана. — Первого или второго? Разбойники могли кружить возле погибшего оазиса, а потом, когда того не стало, уйти вперед, в поисках другого пристанища.

— Они не дураки, Атен, и отлично понимали: долгий переход им не по силам. Надежнее было пойти в другую сторону…

— Разбойники не выбирают дорог. Они идут туда, куда их гонит ветер.

— Падальщики, они нападают только на слабую, раненую добычу. Наш караван им не по зубам.

— Банда могла пополнить свои ряды за счет молодых, крепких горожан, готовых на все ради того, чтобы выжить. Если так, она сейчас столь огромна и голодна, что способна на все. А ее вожаки достаточно умны, чтобы понимать: захват каравана — их единственный шанс продлить свое существование…

— Мы…

— Хватит! — вдруг прервал их спор Евсей. Его лицо побледнело, щека нервно дернулась. — Вы что, хотите накликать беду? Или забыли, что нельзя поминать разбойников в пустыне, что это предвещает нападение? Они всегда появляются, когда о них говорят, словно слова притягивают их, как запах крови влечет хищников.

Мужчины замолчали. Опустив головы на грудь и стараясь не глядеть друг на друга, они сидели какое-то время в тишине.

— И все же, — вновь заговорил Атен. — На эту ночь мы разобьем лагерь и выставим усиленный дозор.

— Люди начнут волноваться…

— Ну и что? Или, по-твоему, лучше лицом опасности оказаться не способными защищаться?…

У хозяина каравана слова не расходились с делами, а дела вершились быстро, не откладываемые на потом. Отдав краткие, рубленные команды, он поспешил забрать дочь из повозки чужака, куда, как он видел, та побежала под вечер.

Незнакомец сидел, опершись спиной о набитые сухими травами подушки. Его раны стали заживать, и на исхудавшее лицо лег слабый румянец. В руках он держал свиток и что-то читал свернувшейся рядом в клубок девочке. Его нашептывавший, проникавший, как ветер, в сердце, душу голос оживлял слова, делая скрытые за ними образы яркими, осязаемыми, понятными.

Увидев Атена, он умолк и девочка, словно очнувшись ото сна, приподнялась, повернулась к отцу. К своему удивлению, караванщик заметил, что в повозке еще и группка ребятишек помладше. Притихшие и испуганно сжавшиеся под суровым взглядом хозяина каравана, словно считая себя в чем-то провинившимися перед ним, они сидели в сторонке, ближе к месту возницы — там, где было теплее и безопаснее.