Светлана Прокопчик - КРЕСТ

— Какая трогательная история! — Оттар не скрывал иронии. — Какое благородство!

— Ты о чем? — не поняла Ядвига.

— Да обо всем… Я просто удивляюсь, что ты сделала с ним? Он был нормальным мужчиной, с нормальными интересами, он стремился к подвигам и к славе. А стал каким-то торгашом, скотником…

Ядвига смотрела на него с мудрой улыбкой. Оттар запнулся, она воспользовалась паузой:

— Ты просто еще очень маленький, Оттар. Ростом велик, а умом — ребенок. А Эрик — взрослый. Только и всего. Все эти подвиги — тлен и прах.

— Так может говорить только женщина! Тебе не понять…

— Чего? Желания похвастать, скольких убил и ограбил? — она вздохнула. — Каждый из нас в детстве мечтает. Кто о чем. Кто-то о славе, кто-то о том, чтоб быть женой прославленного рыцаря. Мой отец как раз таким прославленным и был. Маленькая я думала, что буду блистать на придворных балах, и мне будут посвящать сонеты. Моя мать тем временем истязала себя непосильным трудом, поднимая четверых дочерей, поскольку отца дома никогда не было. А когда появлялся, то глядел на голые стены и морщился: ему не хотелось в это верить. Он и нас терпеть не мог, мать за то, что не родила сына, а нас за то, что не мальчики. Вести хозяйство он не умел вовсе, говорил, что не рыцарское дело в навозе копаться да с купцами торговаться. Потом умер. Когда моей руки попросил Венцеслав, которому было шестьдесят, который был хоть и златирином, но без титула, и я согласилась, моя мать плакала от счастья. Потому что одна из моих сестер стала любовницей орросского барона, а затем куртизанкой, другая ушла в монастырь, а самая младшая вышла замуж за купца. Вот тебе и мечты, Оттар.

— Если б твоя мать не была так меркантильна…

— Оттар, ты когда-нибудь голодал? — проникновенно спросила Ядвига. — Ну, хотя бы ел то, что едят нищие крестьяне не здесь, а где-нибудь в Орросе? Когда даже осенью хлеб видишь раз в неделю, а так — лук да репа, да то, что в лесу соберешь? Венцеслав, царствие ему небесное, редкой души человек и настоящий рыцарь, позволил моей матери жить с нами. И до самой смерти она благодарила Хироса за то, что я оказалась благоразумней нее.

— А Эрика ты по той же причине выбрала? — внезапно разозлился Оттар. — Благоразумие? Самый богатый из претендентов? И замуж выходить отказалась не потому, что он тебя не любит, а потому, что ты, играя на его чувстве долга, сможешь для своей дочери вытянуть больше?

— Ядвига не только моя. Она еще и его дочь, — сдержанно ответила женщина. — Ты становишься бестактным, Оттар. Но я все же отвечу. Эрика я выбрала потому… потому, что выбрала. Но он не мальчишка, как ты. Ты ведь не заметил, что он ранен.

Оттара будто под дых ударили.

— Он получил в живот стрелу с зазубренным наконечником. Хорошо, что ниже печени, а то б не выжил. Кроме нее, у него еще восемь ран поменьше. Ту стрелу он просто обломил, а наконечник остался в теле. Эрик довез пойманных разбойников до Сарграда. Там ему арабский врач удалил наконечник и предупредил, что рана загноилась. Но Эрику сказали, что часть разбойников ушла в сторону Травискара, он кинулся в погоню. В монастыре ему пришлось остаться. Он две недели лежал в бреду, поднялся только три дня назад. И с этой бандой… Он не затем говорил про хозяйство, чтобы мне удовольствие доставить. Для того, чтобы тебе в моем присутствии не вздумалось про арантавское отребье рассказывать. Эрик меня боялся взволновать. Он не знал, что мне про ту банду уже рассказали. Как и про его ранение, впрочем. Вот так-то, Оттар. А то, что он в мелочи хозяйственные вникает, — так он о дочери заботится. Ты на его месте всем бы похвастался, что красотка Ядвига ребенка от тебя родила, но о приданом для дочки ты и не вспомнил бы.

Оттар молчал. Мог бы возразить, да только понимал: кто спорит с женщиной, тот тратит жизнь на пустяки.

— Подвиги… — прошептала Ядвига. — Ты не знаешь, что это такое. Подвиг ли постоянно с кем-то драться? Новизна, ни о чем заботиться не нужно, все необходимое можно украсть — вы это называете добыть в битве. А попробуй, как завещал Хирос, всю жизнь, изо дня в день пахать землю да пасти стадо, — тогда и поймешь, что такое подвиг. Ты ничего не смыслишь в землепашестве, оттого и прикрываешься словами, будто оно презренно. И на Эрика взъелся, потому что ревнуешь его ко мне. Тебе казалось, что ты единственный, кто достоин его внимания. А я тебя спрошу: если бы Эрик сказал, что одному лишь тебе хочет доверить управление княжеством, как быстро ты побежал бы учиться к ближайшему купцу?

С этими словами Ядвига ушла в дом. Оттар пожал плечами, ответил, хотя и запоздало:

— Я бы на поединок его вызвал за такое унижение.

Звучало вроде бы гордо, но сам почувствовал: ложь. Выругался. Распутная дрянь Ядвига права: если бы Эрик попросил… что бы он ни попросил, Оттар выполнил бы его просьбу. Но не потому, что ему хочется вести счета, а потому, что просьба друга — священна. Ядвиге этого не понять.

Или наоборот, именно о том она и говорила, упомянув про ревность?

Об одном Оттар жалел: зря они остановились на ночь в Тыряни.

Вернулся в комнату, вытянулся на постели. Тяжело вздохнул. Рядом послышался смех. Оттар повернул голову и подскочил, закричав в ужасе.

Рядом с его кроватью сидел Вальтер. Уже не в крови, одетый так, каким его в гроб положили. Только лицо желтое и глаза — как бельма.

— Не кричи, — смеялся Вальтер.

— Т-ты… тебя же похоронили!

— Ну да. Я тебе просто снюсь. Как и раньше.

Оттар шумно выдохнул. Сел, взъерошил волосы. Огляделся: комната вроде именно та, которую ему выделили в доме Ядвиги.

— Выгляни в окно, — посоветовал Вальтер. — Звезд нет. А в яви — есть.

Оттар убедился. Успокоился, даже попросил:

— Ты б не приходил сюда, а? Ну монастырь тут, не хочу я рядом с ним богохульствовать…

Довольный Вальтер расхохотался и пошел на уступки:

— Мой Повелитель не жесток. Достаточно будет того, что ты, как проснешься, утреннюю молитву не произнесешь ни вслух, ни мысленно. Ничего страшного, верно? Ты и раньше, бывало, забывал молиться. Только теперь не забудешь, а сознательно не помолишься. А потом, когда с Эриком поедешь в монастырь, можешь и покаяться. Искренне. Скажи отцу Сигизмунду все. И что богохульствовал во сне, и что помолиться… забыл. Не говори только, что ты меня убил. И не говори, что это я к тебе хожу. Скажи, разбойник ходит. Да, и епитимью исполни в точности!

— Может, мне не ездить? — пролепетал Оттар.

— Нет-нет! Обязательно! И, — Вальтер придвинулся вплотную, так, что Оттар уловил гнилостный запах: — послушай, о чем монахи с Эриком говорить станут. Потом мне расскажешь. Запомнил? А сначала поведай мне, где схваченных на ночлег оставили?