Алексей Семенов - Чужестранец

— Там, в глуби, болото — не чета этому. Черная топь кругом. Это дед мой только и мог там ходить, — рассказывал хиитола неторопливо. — У него как чутье было на тропы. И вот, вышли мы на острова, где никто не селится и люди куда не заходят. А если и бывают, то лишь за травами целебными, каких нигде более не сыщешь. К нам в деревню однажды мудрый знахарь — полянин из Радослава — заезжал. Уж где он только не был: и в Арголиде, и за Камнем, и к степнякам захаживал, и к людям, которые огню поклоняются. И вот прослышал о четских болотах и к нам явился на те травы поглядеть. Долго их в руках вертел, все головой качал, сказывал, что великая целебная сила в них есть, и просил на острова сводить. Еще говорил, что травы те очень древние, и по всем прочим краям, где когда-то исстари произрастали, они повывелись, а вот в Чети зачем-то остались. Снадобье из этих трав, и вправду сказать, дивное: раны излечивает такие, после каких и выжить, кажется, невозможно, а еще и лихорадку, и простуду, и иную хворь одолевает. И от похмелья помогает, — ухмыльнулся рассказчик. — А еще они не только тело — душу бодрят. Знамо дело, иной раз так паскудно бывает, а кинешь щепоть сушеной той травы в кипяток, и такой дух пойдет благостный, что легко вдруг все кажется, будто горы свернуть можешь. Только вот печаль потом является, — он потеребил пальцами бороду, вздохнув, — светлая такая, как не отселе. Так вот, — спохватился Антеро. — Пошел тот лекарь с моим дедом и еще с одним мужиком из тех, что лучше всех топи знали, на острова. А вернулись дед и мужик тот без лекаря. Сказывали, три дня и две ночи он как зачарованный ходил, каждое дерево и травинку чуть не обнюхивал и все просил их рассказывать, от какой хвори то да от чего это растение излечить способно. И даже надумал на себе их проверять.

— Как это «на себе»? — изумился Мирко.

— А вот взял нож да как полоснет себя по руке, аж белый весь стал. Да не просто так, а самый старый, ржавый да грязный нож выбрал, да еще смочил его гадостью какой-то. Посидел немного и говорит деду, что, дескать, худо ему, пускай они снадобье из тех трав ему готовят, потому желает он испытать, как действует. Ну, дед смекнул, что к чему, да и видит: тому и впрямь вовсе худо. Мигом они все сготовили и подают мудрецу, а он уж и не белый — синий стал, пена на губах. И что думаешь? Через час как новенький оказался, а через два от раны только рубчик остался.

Так они время и проводили. А на третью ночь стали укладываться. Порешили, что сперва мужик наш будет сторожить, после — лекарь, а до света — дед. Мужик свое отстоял, разбудил лекаря. Тот мужчина был ладный, собой пригожий, не старый еще, хоть и седой весь, — да еще бы: полмира обошел, и с ножом управлялся ловко, и в охоте толк знал. Ну вот, подсел он к костру, вытащил свои пожитки ученые — свитки, какую-то палочку достал хитрую, чтобы писать, значит, — и за работу принялся. А мужик спать устроился.

Деда-то моего будить не надо было, он сам всегда поднимался, когда хотел. И вот, встал — уж небо на восходе посерело, — а ученого-то и след простыл! Только свиток пустой остался, и в начале записано что-то. И знак непонятный нарисован. Дед мой грамоте не разумел, а после хиитола-колдун в деревне прочел, что, мол, меня не ищите, с теми ухожу, кто издревле тут обитает, а когда вернусь, то неведомо. И деньги все, что при нем были, деду и мужику тому оставляет. А знак такой — колдун сказывал — на камне высечен, что на островах тех есть. Другой старый колдун, который туда добирался, его видел. Наши тогда для порядка еще поискали по лесам, только не нашли ничего и домой воротились.

Антеро поднялся, подбросил хвороста.

— Ты не опасайся. Здесь места чистые, в смысле люда. Да и так… — Он повертел неопределенно пальцами. — Можешь костер открыто жечь, не обманешься.

Он вновь устроился на мешке и продолжил повествование:

— Так вот, пришли мы на те острова. Дед меня сразу на место привел, где знахарь пропал, а там еще их шалаш остался, из прутьев сплетенный. Трава, конечно, сгнила, а остов уцелел, мы его заново травой покрыли — славно вышло. А потом стали травы собирать да сушить. И, веришь ли, нет, такой покой в том месте, так дышится вольно, будто травень-месяц вечный вокруг, только печаль эта самая не отпускает.

И сам вот сказал: «травень», а вроде как и осень, как звенит что-то неслышное в воздухе, точно вот-вот журавли закурлычут. А после пошли мы камень смотреть — он в самой сердцевине тех островов. Как через

лес пройдешь — мы с полудня подбирались, — сразу луг широкий и вид на болото и на другие островины. Трава на лугу рослая, густая, цветы разные, и обычные, и диковинные. А посреди луга камень стоит, серый весь, светлый. И глядя на него, понимаешь, берет, что все там из тех древних времен, когда и боги еще не родились. И все вокруг, кажется, и растет, и цветет, и пахнет, а словно пыль тысячелетняя легла густо-густо. Даже воздух какой-то нездешний, и солнце не то. Да, а камень тот велик, в три человечьих роста будет. С трех сторон — валун-валуном, а с севера стесан ровнехонько, как ножом по маслу прошлись. И высечен — как хиитола-колдун и говорил деду — знак. А выглядит знак тот…

Антеро вскочил, разровнял землю возле огня, чтобы видно было в темноте, взял ветку и принялся чертить. И увидел Мирко то, что и ожидал уже увидеть: на земле появился тот самый символ, что был и на ожерелье каменной богини, и на дядиной повязке, и в голубой заветной бусине.

— Вот, — рассказчик опять вернулся на место.

И тут мякша протер на всякий случай глаза и опять уставился на клочок ровной сырой земли, где, выводя знак, только что сидел на корточках Антеро. Рядом с рисунком четко отпечатался… Нет, не след человечьего сапога, но кабанье копыто! У Мирко холодный пот выступил на лбу: Отец-Небо, Ночь-богиня, защитите, сохраните! Не всякий раз встреча с лешим грозит чем-то худым, только кто же знает, что у него на уме? До света еще долго!

Но покамест Антеро-леший (Антеро — так звали в сказках хиитола древнего великана, который почти весь ушел в землю и спал сотни лет) вел себя как нельзя по-человечески. Мирко еще раз покосился на след копыта, но собеседник, кажется, не заметил его беспокойства, увлеченный своей историей. Зачем только тешит он Мирко враньем этим? Или сам тешится?

— Вот, поглядели мы на знак и дальше пошли, на следующий остров. Там мы с дедом разделились: он направо пошел по берегу, а я налево. И набрел я на грибное место: прямо один за другим грибы встали, и все как на подбор, будто кто их сажал. И трава ровная такая, будто косили. Я было покричал деда, но он далече ушел, и холм нас высокий разделял, да дед на ухо туговат стал под старость. Словом, — продолжал лешак, — принялся я те грибы прямо в котомку складывать, лукошка с собой не было, да так разохотился, что про все забыл. А как разогнулся, поднял голову-то — смотрю, а из леса мне навстречу человек вышел. Стоит и смотрит на меня, усмехается. Да не простой человек, а небольшого роста, как дите лет десяти от роду, от силы два с половиной локтя в нем было, только вовсе взрослый. Румяный, круглолицый, щекастый, бородка такая, как ругии носят, волосы курчавые, золотистые, глаза голубые. Во что обут — не приметил, трава закрыла. А одет — в рубаху голубую, штаны зеленые да куртку желтую, безрукавку — не по-нашему, с пуговицами медными. И улыбается, главное дело. А мне-то не до смеха стало, потому как рядом с мужичком такая зверюга рядом сидела собака — не собака, волк — не волк, только как она пасть разинула-зевнула, у меня от вида зубов тех душа в пятки ушла!