Феликс Крес - Громбелардская легенда

Она отдала несколько распоряжений — и вскоре они получили подтверждение: у княгини на виске была маленькая серебристая прядка…

— Все-таки странно, — заметила Хель-Крегири. — Княгиня не может зачем-либо понадобиться Брулю.

Готах испытующе посмотрел на нее.

— А почему?

— Ее высочество не может иметь детей, хотя очень этого хочет, — сообщила девушка. — Князь-представитель очень по этому поводу страдает. Все это знают.

Посланник снова задумался.

— Пойду в Громб, — заявил он.

12

Князь Рамез прекрасно знал, как в глазах побежденных множится число победителей. Однако это вовсе не означало, что он отнесся к случившемуся без должного внимания. Лично допросив уцелевших после разгрома солдат, он сделал соответствующие выводы: недалеко от Громба орудовала некая исключительно сильная банда разбойников (отнюдь, конечно, не пятисоттысячная армия, как ему докладывали). Воистину, в свете похищения княгини, присутствие подобного отряда давало пищу для размышлений. Однако времени на размышления у Рамеза не было, ибо едва он отпустил допрошенных солдат, как ему тут же доложили, что собрался Совет и его просят вести заседание. Представитель пришел в ярость; он догадывался, о чем и как долго эти дурни намерены совещаться. Он вызвал С. М. Норвина, коменданта гарнизона.

— Иди туда, — сказал он, одновременно подписывая полномочия для отправлявшихся в горы офицеров, — и разгони их всех. — Он поднял взгляд, пододвигая документы секретарю. — Легион может все, без каких-либо консультаций с трибуналом, — бросил он, обращаясь к последнему. — Реквизиции, суды, приговоры. От подсотника и выше. Под мою ответственность.

Он снова посмотрел на Норвина.

— Слышал? В Зал Совета. Ты должен их разогнать, именно так и в точности так. От моего имени и по моему приказу. Лучше всего возьми солдат, переверни стол и разбросай стулья.

Представитель известен был своим дурным характером. Вполголоса поговаривали, что призвать его к порядку могла лишь княгиня Верена — и никто другой. Однако с того мгновения, как стало ясно, что именно случилось прошлой ночью, громбелардский двор по-настоящему затосковал по повседневному образу жизни своего властителя. Рамез не безумствовал, отнюдь… Он впал в некую особую, потаенную, ожесточенную и злобную ярость. Любая мелочь вызывала вспышку (но не взрыв) холодного гнева. Норвин, которого княгиня забрала с собой из Кирлана, где тот командовал дворцовой гвардией, больше других был потрясен известием о ее похищении; тем не менее с виселичным юмором пытался представить себе, как напоминает Рамезу о вечерней игре в карты…

— Чего ждешь? Хочешь письменного приказа?

Комендант глубоко вздохнул. Был один вопрос, который необходимо было затронуть.

— Ваше высочество, — начал он.

Представитель поднял взгляд. Норвин замолчал, хотя не прозвучало ни единого слова.

— Я все сказал, — после короткой паузы произнес Рамез.

— Ваше высочество, — в отчаянии сказал комендант, невольно отступая на шаг, — я не о том… Собственно… схватили человека, который требовал допроса. Он утверждает, что он мудрец-посланник. Он знает, кто похитил…

Рамез ударил ладонью о стол и поморщился, схватившись за повязку на голове.

— Чего ждешь? Веди его сюда, немедленно! Шернь, что за…

— Ваше…

— Кем бы он ни был, давай его сюда.

— Человек, который похитил ее высочество, мог скрываться под фальшивой…

— Ради всех сил, тащи его ко мне! — прорычал Рамез. — Пусть превращается во что угодно, на то у меня и солдаты, чтобы следить! Немедленно доставь его сюда, комендант!

Норвин выбежал за дверь.

Некоторое время спустя все недоверчиво передавали друг другу слух, что князь-представитель бросил все и вместе с каким-то человеком с кривой гримасой на лице заперся в своей комнате, полной книг. Их якобы сопровождала безумная женщина, которую ночью обнаружили рядом с князем.

Келью Рамеза лично охранял комендант столичного гарнизона, опираясь на копье, отобранное у какого-то гвардейца.

— Поверь, князь, я никогда еще не бегал по горам столь быстро, как сегодня, — сказал Готах, просмотрев записи Дорлана. — Но оно того стоило.

Представитель смотрел на перепуганную женщину, неподвижно сидевшую среди шкур, покрывавших постель. В глазах ее застыл ужас. Однако князь не в силах был оторвать от нее взгляда.

Он видел лишь одно — прядь седых волос…

— «Отмеченная Лентой»…

— Да, князь.

Двое мужчин молча смотрели на когда-то столь необычную и гордую женщину. Рамез почувствовал, как холод сковывает его сердце. Во имя всех Полос — то же могло случиться и с его женой… Может быть, уже случилось.

Неожиданно, впервые с того мгновения, как пришел в себя, представитель позволил овладеть собой страху, ощущению беспомощности и сомнению. До этого был один лишь гнев. Теперь же ему велено было думать и понимать.

— Я вынужден и хочу довериться тебе, мудрец, — тихо проговорил он. — Вижу, я слишком высокого мнения был о своих познаниях. Законы всего — твое дело. Я лишь играл в мудреца Шерни… Ну да, играл, правду говорила Верена.

Он потер лицо ладонью.

— Смирение…

— Смирение, — эхом повторил Готах. — Я, князь, сегодня получил урок настоящего смирения.

Он медленно приблизился к сидящей.

— Однако не будем терять времени.

Она отшатнулась, когда он протянул руку.

— Охотница, уже в самом деле поздно?

Она опустила взгляд.

— Если бы было поздно, я не пришел бы за другой, — продолжал тихим голосом Готах.

Она никак не реагировала. Он еще раз протянул руку. На этот раз она позволила до себя дотронуться.

— Твои глаза… — негромко говорил он, скорее обращаясь к самому себе, нежели к ней. — Я знаю, ты лишилась их много лет назад, а Великий Дорлан дал тебе другие. Дар того, кто тебя полюбил… Но тот человек не был армектанцем.

Рамез молча смотрел, как посланник осторожно ощупывает голову женщины, берет ее обеими руками и наклоняет к себе, словно исследуя взглядом и на ощупь форму черепа, наклон лба, высоту скул, профиль носа…

— Но ты не чистокровная армектанка, Охотница, — прошептал он. — Похоже, у тебя есть небольшая добавка дартанской крови… О, наверняка… Значит, права была Хель-Крегири. Твоя седина вполне натуральная. Никакой ценности для Бруля ты не представляешь…

Он положил ладонь ей на голову.

— Не было ли такого, что тебе приказали забыть о слишком многом? О том, что ты делала и кто ты такая. Может быть, тебе запретили и говорить?