Олег Серёгин - Дети немилости

- Тогда ты должен знать, что я не питаю почтения ни к пышности, ни к знатности, ни к старости. К могуществу тоже не питаю. Ты хочешь вселить трепет в мою душу. Затея плохая.

Худосочный маг ссутулился и помолчал, раздумывая о чем-то. Унылое баранье лицо его вздрагивало и таяло в тумане. Итаяс ждал.

- Убей императора Уарры, - сказал, наконец, маг.

Горец выгнул бровь. Углы его рта приподнялись. Унылый маг слышал мысли? Не диво. С чего он взял, что это дает ему право приказывать?

Итаяс не знал, что это за маг и откуда он взялся, о магии, управляющей временем, прежде не слыхивал, но сознание собственной исключительности укоренилось в нем настолько, что новые доказательства таковой утомляли, а всевозможные чудеса воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

- Я не хочу, - произнес он четко и внятно, как говорят тугоухим и выжившим из ума.

Маг снова подумал.

- Ты обещал каманару Ариясу, своему отцу.

- Я не давал ему обещаний. Я объяснил ему, зачем ухожу.

- Ты долго шел к своей цели. Ты почти достиг ее. Заверши начатое.

- Мои желания изменились.

Бараньи глаза мага заморгали, брови сдвинулись. Итаяс издевательски ухмылялся. Было любопытно, что еще скажет маг, хотя медлительность его начинала утомлять. «И это – те силы? – думал горец, почти оскорбленный. – Силы, которые чем-то там управляют? Те, что тревожат императора Уарры? Потеха! Ребенок ли я, шут или раб, чтобы подчиняться их велениям?» Нелепый вид мага укрепил его в недавнем решении больше, чем все размышления о доблести.

- Ты должен убить императора Уарры, - сказал маг недоуменно.

Горец расхохотался.

- Должен? – изумленно сказал он. – Кому?

- Ей, - сказал маг. – Она так хочет.

Неведомая «она» пугала его до дрожи; щуплый маг даже оглянулся с боязливым видом, на лице его выразилось почтение. Итаяс покачал головой.

- Она – кто?

- Судьба. Магия. Старшая Мать.

Ни первое, ни второе, ни третье ни о чем таянцу не говорило. Его богом был Отец-Солнце, магию он не чтил, а судьбы определял сам. Маг уставился на него с таким видом, будто ждал, что он падет ниц; это изрядно Итаяса насмешило.

- С какой стати мне исполнять чьи-то желания? – поинтересовался он.

Маг вздохнул. Горец подумал, что разговор затянулся. Стоило прояснить собеседнику ум и вернуться в обычное течение времени.

Хилый маг поглядел в сторону и проговорил словно бы через силу:

- Если ты убьешь императора, Она позволит тебе зачать здорового сына.

Итаяс вздрогнул.

Самый красивый из юношей, самый юный из героев, он не знал мук, которые причиняет подросткам горячая кровь. В горах женят рано, но созревают еще раньше, да и не у всех камов есть деньги купить мальчишке невесту, не у всех мальчишек – смелость украсть. Всякий, кто не болен и не увечен, переживает пору, о которой шутят: пошел поутру до ветру, увидал сосну, принял за жену. Жарким летом на высокогорных пастбищах одни находят утешение друг в друге, вторые усердствуют до кровавых мозолей на ладонях, совсем небрезгливым и овца невеста.

У Итаяса мучения сверстников вызывали только презрительный смех. Ему было двенадцать, когда, проезжая по окраине села, он увидел, как трудится в саду тихая полногрудая вдовушка. Отряд возвращался из набега с добычей, все торопились по домам; никто не оглянулся, когда сын каманара натянул поводья. Почувствовав его взгляд, женщина выпрямилась и опустила руки. Черный вдовий платок не умалял ее красоты, не скрывал сладости ее зрелого тела. Увядание почти не тронуло ее. Ей было лет двадцать пять. Мальчик смотрел на нее в упор, хмуро и властно, не улыбаясь, не подмигивая, как иные глупыши много старше его; дыхание женщины стало чаще, губы ее разомкнулись... Опомнившись, она потупилась и вновь начала дрожащими руками обирать ягодный куст. Вечером она отправилась с корзиной в лес. Итаяс ждал ее. Он не спрашивал ее имени. Вдова знала, кто он такой – весь каман знал. Она дрожала всем телом, но не от страха. Щеки ее алели как в лихорадке. Она сняла платок, распустив прекрасные волосы по плечам, а потом покорно легла на теплые мхи и сама подняла платье.

Она была первой из тех, кого убило его дитя. Но тогда он еще не встревожился, да и ко благу ей была смерть. Жизнь гулящей не стоит гроша, а ублюдка он все равно приказал бы ей задушить. Не встревожила его и смерть молодой рабыни, украденной в уаррской деревне. Даже смерть первой жены, хрупкой как подснежник, всего лишь опечалила – ведь эта жена была только первой из настоящих женщин. Такое случается. Но когда умерла третья жена, люди начали поговаривать дурное. Сильные старейшины, не боявшиеся каманара, обеспокоились за правнучек и пожелали им других женихов. Четвертая жена, забеременев, тайком попыталась избавиться от ребенка, но только покалечила себя и истекла кровью.

По-настоящему страшно Итаясу стало, когда умерла Мирале. И не только потому, что он воочию увидел, как выглядели его дети, убивавшие матерей: слава о Мирале шла повсюду, Мирале была необыкновенной, чудесной, единственной – то есть ровней ему. Но даже она не смогла родить ему сына. Она умерла, извергнув из чрева перекореженный, чудовищный кусок плоти: сросшихся близнецов без кожи, с четырьмя бельмастыми глазами на общем черепе, с конечностями без пальцев, со связанными в узлы костями. Они родились живыми, они шевелились и пытались кричать. Тогда Итаяс убил повитух и уничтожил кошмарное дитя. Никто не должен был знать, как выглядят дети Таянского Демона.

К тому времени ему было уже двадцать лет. Сыновья его ровесников крепко держались в седле.

Сердце пропустило удар.

- Позволит? – вкрадчиво спросил горец. – А до сих пор – это она не позволяла?

Маг опять удалился мыслями в какие-то дали. Итаяс в упор смотрел на его вытянутое баранье лицо; стылая ухмылка изгибала губы таянца, на скулах играли желваки.

- Она есть судьба, - невнятно, точно катая во рту кусок, пробормотал маг. – Она определяет все судьбы. У тебя такая судьба.

- Вот как? – еще вкрадчивей сказал Итаяс и даже голову пригнул, как кот.

- Твоя судьба – убить императора, - сказал маг. – Закончи с этим, и тогда Она перестанет определять твою жизнь. Ты сможешь продолжить род, как обычный человек.

Итаяс помолчал. Прикрыв глаза, он опустил голову, не то кивая, не то кланяясь. Он по-прежнему улыбался.

- Я понял тебя, - сказал он.

- Хорошо, - сказал маг.

- Я хорошо тебя понял, - повторил таянец.

Маг снова поморгал бараньими глазами и растаял в тумане. Горец не смотрел на него. Он стоял неподвижно, улыбаясь, как каменный идол.

Никогда в жизни он не испытывал подобной ярости.