К. Паркер - Пробирная палата

Оставалось лишь пометить стрелу. Он обмакнул перо и, прикусив нижнюю губу, тщательно вывел на древке, поближе к оперению, всего три буквы, образовавшие слово «эта». Облегченно вздохнув, Горгас положил стрелу на подоконник для просушки.

Ему нужно было написать еще два письма, и именно этим он занимался, когда в комнату вошел – как обычно, не постучав – Зонарас.

– Ну? – спросил он. Горгас поднял голову: – А, это ты. Сделай мне одолжение, съезди в Торнойс и…

– Что? Сегодня? В Торнойс?

– Да, сегодня. В Торнойс. Зайдешь в «Милосердие и Воздержание» – тебе ведь не нужно объяснять, где это, верно? – и спросишь капитана Малло, отправляющегося в Ап-Эскатой. Отдашь ему вот эти письма и вот эту стрелу…

– Зачем ему всего одна стрела? Что…

– Твое дело – передать ему эту стрелу, – проговорил Горгас таким тоном, что Зонарас застыл с открытым ртом. – Он знает, что с ней делать. Когда освободишься, – добавил он, опуская руку в карман, – и ни при каких обстоятельствах не раньше, можешь выпить за мой счет. – Он протянул брату пару серебряных монет, которые Зонарас поспешно сунул в карман, не говоря при этом ни слова. – Ты все понял?

Зонарас кивнул:

– У мерина отвалилась подкова.

– Что? Когда?

Зонарас пожал плечами:

– Позавчера.

Горгас вздохнул:

– Ладно, возьми моего коня, только не съезжай с дороги. О мерине потолкуем, когда вернешься.

Зонарас нахмурился:

– У меня и так дел невпроворот, а тут…

– Хорошо, я сам его подкую. А теперь шевелись. Запомни, капитан Малло, идет в Ап-Эскатой, «Милосердие и Воздержание». Запомнил?

– Хм.

После того как брат ушел, Горгас задумчиво уставился в окно. Если кто и способен все перепутать и не справиться с самым простым поручением, так это Зонарас. С другой стороны, тот факт, что именно Зонарас отправился в Торнойс и упьется до бесчувствия в «Милосердии и Воздержании», ни у кого не вызовет подозрения, потому что такое случалось с завидной регулярностью на протяжении последних двадцати лет. То, что знакомо, не привлекает внимания, а следовательно, остается как бы невидимым.

Прежде чем покинуть кабинет, Горгас задержался у двери – как обычно – и посмотрел на прекрасный и могучий лук, висевший на стене на двух крючьях. Лук сделал для него Бардас, как и крышечку для чернильницы, и пресс-папье, и складную линейку из самшита, которую Горгас всегда носил с собой. Она сломалась в Перимадее, но он хранил кусочки, и через много лет мастер снова склеил их с помощью отличного клея из рыбьего пузыря и скрепил крошечными серебряными гвоздиками, почти незаметными для постороннего глаза; тот же мастер изготовил для линейки пенал из серебра с золотом, чтобы вещица уже никогда не сломалась.

Глава 19

Рассчитывая принудить Темрая к неосторожному шагу, Бардас распорядился продолжать бомбардировку еще три дня. На расспросы своих офицеров он отвечал, что это называется «рихтовкой неприятеля». Они не поняли, о чем идет речь, но уже увидели, в чем смысл операции. Главным препятствием на пути к победе по-прежнему оставался численный перевес противника, и в случае необдуманной вылазки кочевников появлялся шанс устранить диспаритет. Это вполне соответствовало имперскому образу мышления и было встречено с одобрением.

Тем не менее армии приходилось нелегко. Треть алебардщиков и пикейщиков постоянно находилась в охранении, на случай, если Темрай организует очередной ночной рейд; еще одна треть занималась тем, что добывала и перевозила камни для требушетов – их запас таял гораздо быстрее, чем того хотелось бы Бардасу; два эскадрона кавалерии пришлось направить в помощь артиллеристам, что вызвало недовольство и первых, и вторых. Одни жаловались на унизительное понижение их статуса, другие – на неловкость новоявленных помощников, от которых вреда было больше, чем пользы. Сами орудия от длительного и непрерывного использования расшатались, а достать запасные канаты и дерево было негде. В качестве крайней меры Бардас пошел на то, чтобы разобрать несколько осадных башен, перспективы применения которых были крайне туманны.

Помогало то, что рядом был Теудас, без которого нехватка опытных писарей и счетоводов превратилась бы в серьезную проблему. Бардас не любил заниматься писаниной, а вот юноша брался за любое поручение и, похоже, даже находил удовольствие в составлении отчетов, графиков, расписаний и накладных.

– Обо мне не беспокойтесь, – говорил Теудас. – Меня вполне устроит, если я помогу убить Темрая счетной доской или чернильницей.

Он легко решал возникающие споры из-за горсти гвоздей или нескольких досок, определял очередность выделения материалов и никогда ни в чем не путался.

– Сделай это, хорошо, – просил Бардас, сталкиваясь с очередной задачей.

– Легко, – бодро отвечал Теудас и принимался за дело. Обычно Бардас улыбался и, кивая, говорил:

– Приятно видеть, что ты нашел занятие по душе, делая то, что нужно. Надо сказать, что с луками у тебя выходило намного хуже.

– Правда? – Теудас пожимал плечами. – Что ж, каждому свое.

Двое мужчин встретились на окраине Ап-Эскатоя, у громадного склада имперской армии. Было темно. Они не знали друг друга.

Некоторое время они изучающе смотрели друг на друга, словно два кота, потом один сунул руку под плащ и извлек сверток, обмотанный куском мокрой ткани и перевязанный бечевкой.

– Срочная доставка? – спросил он.

– Да, это я. – Второй протянул руку к свертку. – Надеюсь, вам известно, куда это отвезти, потому что я ничего не знаю.

– Здесь все написано. – Первый указал на клочок бумаги, засунутый под бечевку.

– Ладно, – ответил второй, – и что тут говорится?

Первый пожал плечами.

– Не знаю, я не умею читать.

Второй вздохнул.

– Давайте сюда. – Он осторожно взял сверток. – Похоже, какая-то палка. Как вы думаете, что здесь?

Второй покачал головой:

– Не знаю.

– Вам нравится ваша работа, да?

– Что?

– Ничего.

На следующее утро второй обманом получил лошадь из конюшни службы курьерской связи, предъявив подложный документ. Немногочисленные свидетели сообщили, что неизвестный ускакал в направлении, прямо противоположном тому, которое было указано в подсунутой им бумажке. В погоню никого не послали из-за нехватки людей, а донесение о происшедшем подшили к журналу, в котором фиксировались все возможные происшествия, чтобы заняться этим делом позднее.

Темрай привык держать глаза закрытыми. В последние дни – как долго, он не ведал – толку держать их открытыми все равно не было. Видеть можно было только пыль, которая вдобавок лезла в глаза, а ориентироваться помогали другие чувства. На первое место вышел слух; уши превратились в тончайший инструмент, позволявший не только определять, откуда исходит звук и каково расстояние до источника, но и куда упадет очередной снаряд. Правда, абсолютной гарантии слух все же не давал, что и подтвердилось однажды, когда посланный вражеским требушетом валун ударился о дорогу в нескольких футах от Темрая, и вождя засыпало землей и щебнем.