НИЭННАХ ИЛЛЕТ - ЧЕРНАЯ КНИГА АРДЫ

– Уходи.

Гортхауэр упрямо покачал головой.

– Я не оставлю тебя, – с угрюмым вызовом, не поднимая глаз, ответил он.

«Это мука – невыносимая, невыносимая… сердце отказывается подчиняться холодным доводам разума… Только я виноват в том, что не оставил тебе выбора… вот, сердце твое – на ладонях моих, Ученик; и что делаю я?!»

– Ты дал клятву, – медленно и тяжело заговорил Мелькор, – и отныне ты – Хранитель Арты. Здесь останусь я один. На Восток войско Валар не пойдет. И запомни: я доверяю тебе самое дорогое для меня.

«Это мука – невыносимая, невыносимая… сердце отказывается подчиняться холодным доводам разума… Я знаю, верю, ты прав, ты снова прав, Учитель, как всегда и во всем… но я не могу так, не хочу… вот, сердце мое – на ладонях твоих, Учитель; делай, что хочешь… Но отдать тебя – им – на расправу?!»

– Не-ет!..

«Не надо, прошу тебя…»

– Исполняй приказание: сейчас я имею право приказать и делать выбор за тебя!

– За что, зачем ты гонишь меня?! Если мы победим, то победим вместе…

«Ты и сам знаешь, что этого не будет…»

– …если же нет…

– Возьми меч. Возьми Книгу. Иди.

«Ученик мой!»

«Учитель мой!»

Гортхауэр закрыл лицо руками.

И тогда Мелькор рывком поднялся с трона и заговорил – холодно и уверенно.

Он не слышал, что говорит. Собственный, словно издалека идущий голос казался чужим. Ненавистным. Он перестал ощущать себя, он был болью, комком обожженных нервов, он ненавидел себя – люто, страшно.

…Слова – как иглы, как вбитые гвозди… Гортхауэр не мог потом вспомнить, что говорил Учитель. Помнил только одно: каждое слово Мелькора пронзало, как ледяной клинок, и он корчился от невыносимой боли, обезумев от муки, и только шептал непослушными губами: «За что, за что…»

Мелькор склонился над распростертым у его ног Майя. Опустился на одно колено, осторожно разжал побелевшие руки Ученика, судорожно стискивающие голову.

Широко распахнутые страданием невидящие глаза смотрели прямо в лицо Мелькору. Вала стиснул зубы, стараясь отогнать воспоминание. Нельзя об этом сейчас.

Он наклонился к самому лицу Гортхауэра.

– Ученик мой, Хранитель Арты… Прости меня, прости, если сможешь, прости за эту боль… Арта не должна остаться беззащитной, понимаешь? Только ты можешь сделать это, только ты – Ученик мой, единственный… Возьми меч. Возьми Книгу. Это сила и память. Иди. Ты вспомнишь это, когда все будет кончено. Я виноват перед тобой – я оставляю тебя одного… Прости меня, Ученик, у меня больше нет сил… Прощай.

А потом поднял Майя за плечи и, глядя в глаза, жестко проговорил:

– Уходи.

– Да, Властелин, – бесстрастно ответил Майя.

Он вышел, не оглянувшись. Твердо и прямо.

И не видел, как за его спиной, неловко, словно раненый, опустился на колени Мелькор.

Не видел, как мучительно исказилось его лицо.

Не видел обреченных горячечных сухих глаз, утонувших в темных полукружьях.

Не видел беспомощно протянутой к нему руки – то ли благословение, то ли мольба.

Не слышал глухого стона: «Ученик мой…»

Мелькор поднялся и медленно, вслепую побрел к трону.

«За что, зачем ты гонишь меня, Учитель?..»

Больше никогда не увидеть. Никогда.

«За что, за что…»

А тем четверым – не приказать, не заставить их уйти. Они выбрали. Но смерть не вернет их в Валинор.

И только одному карой станет жизнь.

Мысли о неизбежном приговоре – равнодушно-усталые, тяжелые, безразличные, как холодный серый камень.

«Я заслужил вечную пытку. Проклят. И нет прощения. Никогда».

Он стиснул седую голову. Он все еще смотрел вслед Гортхауэру, словно надеясь, что Ученик вернется. А сердце сжало словно раскаленными тисками…

«Что я сделал?!»

Он рванулся – догнать, остановить…

«Я не могу так, не могу, пусть остается… Останься!!»

Нет.Рухнул в черное кресло.Ничего не изменить.Все кончено.

Он шел на Восток, унося Книгу и меч.

Он что-то говорил, не слыша себя, не помня своих слов. Ему повиновались. Он вел людей – ничего не видя вокруг, он шел вперед.

Беспамятство.

Только – надо всем этим – приказ-мольба: «Уходите. Уходите!..»

Больше ничего.

Как черная стена.

А потом, когда прошло оцепенение, и память с неумолимой жестокостью вернулась к нему, он продолжал идти вперед, стискивая зубы и повторяя, повторяя, повторяя про себя с решимостью обреченного: «Я вернусь. Я исполню и вернусь. Я успею – должен успеть».

А потом началось страшное.

Боль раскаленным обручем сжала виски, боль вгрызалась в запястья, боль была везде – он стал болью, и перехватывало горло – он не мог кричать, только глухо стонал, метался, как раненый зверь, он задыхался, – откуда это, что это, что?!

«Учитель!..»

Листы Книги кажутся – черными, и огнем проступают на них – слова, от которых кровью наполняется рот…

«Зачем, за что…»

Боль петлей захлестывает горло, цепями стягивает грудь – не вздохнуть, не вырваться…

«Я должен быть с ним…»

Он приказал…

«Пусть – приказывал. Пусть проклянет. Зачем я ушел, как я мог оставить тебя, Учитель…»

Один. Теперь – один.

Слово – черно-фиолетовое, пронизанное иссиня-белыми молниями.

Один.

«Будь я проклят, предатель, тварь, как я посмел…»

Как тянут жилы из тела…

«Берите меня вместо него! За что…»

Распятый в алмазной пыли – черным крестом.

«Свет в ладонях твоих… Изломанные крылья… Глаза твои… Глаза твои!..»

Отчаянье – слово пронизывающе-прозрачное, ледяное.

Поздно.

Не успеть – даже быть рядом.

Один.

«Трус. Трус, подлец. Трусливая тварь. Оставил его – одного, спрятался от судьбы за его спиной, позволил ему заплатить этим за меня, труса и ничтожество…»

Он глухо застонал. Поднялся.

«Я должен…»

Плащ за спиной – огромным крылом.

«Крылатая Тьма…»

Больной черный ветер, горечь полыни на губах.

«Прости меня…»

Глаза – пустые от отчаяния.

«Пусть я умру…»

Лицо – застывшая маска боли.

«Я бессилен – один… зачем ты, зачем…»

Ветви деревьев хлестали его по лицу, как плети, но он не чувствовал этого.

«За что?..»

Шипы терновника впивались в кожу, но он не ощущал этого.

«Всесильный, почему, почему – так?..»

Звезда горела нестерпимо ярко, и разрывалось, не выдерживало сердце.

«Пусть казнят, пусть – вечная пытка… Я должен, должен был принять это вместо тебя. Что сделали с тобой…»

Не было слез.

«Учитель!..»

Эонве предстал перед троном Манве, не глядя ему в лицо, склонив голову. Тронный зал Короля Мира поражает великолепием и роскошью убранства, удивительной даже здесь, в Валимаре, и невольно благоговейный трепет наполняет душу. Привыкнуть к этому невозможно.