Наталья некрасова - Великая игра

Пожалуй, единственный, кто может нарушить священный порядок такого места, — человек. И только люди стали строить в покинутых небожителями местах обители. Пусть и священными называются такие монастыри, а человек все равно тащит за собой всю свою грязь даже туда. Несовершенен и мерзостен человек.

Ономори с внутренней досадой наблюдал, как по двору ажио шествует низменная курица с выводком цыплят. Воняло куриным пометом. Откуда-то тянуло свинарником. Грязь, суета и вечное людское желание жрать.

Ономори терпеливо ждал, но никто не обращал на него внимания. Тянулись минуты, складываясь в часы, и юноша начинал раздражаться. Он пришел к ним за помощью — он, наследник рода Мори, а они смотрят мимо него!

Он спешился и решительным шагом пошел по грязному двору к внутренним воротам, возле которых лениво развалилась рыжая сука с отвисшими сосцами.

У ворот никого не было. Каменное красное строение в два жилья с плоской крышей охватывало вымощенный камнем двор без единой зеленой травинки. Вдоль второго, верхнего жилья тянулась галерея, опиравшаяся на крашенные в желтый цвет деревянные колонны. В левом углу двора был колодец, закрытый деревянной круглой крышкой. Во дворе не было никого. Ономори растерянно огляделся. Вымерли тут все, что ли?

Мимо него с внешнего двора прошмыгнул было монашек с выбритым лбом в серой хламиде. Ономори схватил его за рукав.

— Где ваш наставник? — почти прорычал он. Монашек, не поднимая глаз и не говоря, показал на открытую дверь, поклонился и куда-то исчез.

Ономори глубоко вздохнул и решительно направился туда.

Не старый еще, крепкий мужчина с бритой головой и густыми бровями над плоским носом сидел, скрестив ноги, на циновке и смотрел прямо в глаза Ономори. Тот открыл было рот, но настоятель заговорил первым:

— Ты нетерпелив, но настойчив. Ждал ты мало — это не слишком хорошо. Значит, тебе не хватает терпения и умения ждать. Ты не пал духом и не уехал, разочаровавшись. Значит, ты упорен и действительно стремишься к своей цели. Это хорошо. Ты не побоялся войти ко мне — стало быть, ты решителен. Это хорошо. Но ты вошел к старшему без приглашения, а это уже наглость, и это плохо. Потому ты будешь наказан.

Ономори и опомниться не успел, как откуда-то выскочили два здоровенных монаха и, заломив ему руки за спину, сунули его носом в пол и начали лупцевать гибкими бамбуковыми палками. Когда наказание окончилось, они снова молча отошли, и он понял, что они просто стояли у стены по обе стороны двери — молча и неподвижно, точно так же, как и сейчас.

Ономори молча поднялся, кипя от гнева, но не промолвил ни слова. Мрачно, исподлобья посмотрел на настоятеля и неуклюже, ненавидя себя за унижение, поклонился.

— Ты не кричал, значит, ты умеешь терпеть боль и лишения. Это хорошо. Ты сумел сдержать гнев — это тоже хорошо. Но ты не заметил послушников, значит, ты невнимателен, а это плохо. — Наставник поднялся, жестом отпустил послушников, и те, поклонившись, бесшумно вышли. — Я буду разговаривать с тобой, Ономори-ан-Мори.

Первое время было мучительнее всего, потому что это было время послушания, когда ему мог приказывать любой, и Ономори смиренно и молча выполнял приказанное. Видения не приходили. Сны тоже. Дни тянулись с тупым однообразием, и потому когда один из послушников приказал идти к наставнику, которого он с тех пор не видел, Ономори даже не понял, о чем речь.

Наставник принял его в той же келье и сказал:

— Ты научился быть смиренным, теперь будешь учиться владению телом.

С утра его вместе с молодыми монахами выгнали на двор и до конца дня заставляли стоять в непривычных и неудобных позах, терпеть боль от ударов палкой, бить других, падать и подниматься, защищаться и нападать. «Стать водой», говорили ему. Вода преодолевает все. Ономори помнил о ручье — и учился становиться водой. Со временем — а он уже терял ему счет — он стал одним из лучших в искусстве нападать и защищаться.

Но сны не приходили.

Видения тоже.

Следующей ступенью было обучение правильному дыханию, сосредоточению, отрешению от окружающего. Те из монахов, кто хорошо овладел этим искусством, в бою были намного лучше тех, кто ограничивался лишь обучением тела. Но Ономори искал в этом другого — сосредоточение порой вызывало в его душе странное тягучее ощущение, которое возникало всегда в предчувствии видения.

Но видения не приходили.

Не приходили и сны.

На исходе месяца дождей йу в обитель прибыл отец, высокородный господин Тарни-ан-Мори. Он не разговаривал с настоятелем, и Ономори поразился — почему отца не подвергли такому же испытанию, как его, или наказанию? Спохватился он уже позже и ужаснулся — как же изменился образ его мыслей. Он совсем забыл, зачем он здесь! Он забыл о добре и зле, о вопросах, о даре… Наставник в тот вечер, словно прочитав его мысли, сказал:

— Теперь ты увидел себя со стороны. Ты готов задавать вопросы, потому завтра ты начнешь следующую ступень обучения. Прежнее обучение было лишь подготовкой к вопросу «как?». Как достичь такого состояния, чтобы увидеть тогда, когда хочешь, и то, что желаешь. Далее идет вопрос «что?». И последний — «зачем?».

Так определил дальнейшее обучение наставник. При этом он так сверлил Ономори своим темным взглядом, что юноша начинал терять обретенный с таким трудом покой.

Он держал в руке лист грубой тряпичной бумаги. Помятый, неровно оторванный по верхнему краю — почему по верхнему? Нет, сейчас не время для вопросов «почему?» и «зачем?», сейчас время просто видеть и бесстрастно замечать то, что видишь.

Итак, неровно оторванный по верхнему краю листок серой тряпичной бумаги.

— Я вижу мужскую руку. Мозолистая. Рука воина. Он был раздражен и нетерпелив.

Ономори снова закрыл глаза, держа в руках обрывок.

— Это высокий человек с широким лицом, коренастый и гневливый. Это полководец высокого ранга. — Помолчал. — Мне кажется, что я прежде уже видел его.

Наставник кивает.

— Попробуй теперь услышать.

Ономори снова погружается в покой и сосредоточение. Долго молчит.

— Слышу свист стрел. Кто-то зовет. Это его имя — Тахэй-ан-Лин. — Поднимает взгляд на наставника. — Это вы?…

Он сам поражается тому, что сказал. Тахэй-ан-Лин, легендарный Красный Дракон, герой войны с северными варварами… Отец столько рассказывал о нем — еще юношей он воевал с ним под одним знаменем!

Только вот когда заходила речь о том, где сейчас Красный Дракон и какова была его судьба после окончания войн, после великих почестей, оказанных ему Золотым Государем, отец отвечал кратко — он удалился от мира, дабы приблизиться к небожителям.

А вот простонародье языкастое говорит о несправедливости государя, и бродячие лицедеи показывали пьесу в манере «ото» о неправедном государе. Ономори тайком ходил туда вместе с сыном конюха, а потом еще зашли в деревенский трактир и угощались запретной рисовой злой водой, заедая вяленой рыбой, вонючей, но страшно вкусной.