Робин Хобб - Лесной маг

Так или иначе, сердце все еще отчаянно колотилось в моей груди. Я подышал глубоко, стараясь успокоиться, и снова взялся за топор. Я вложил в замах весь свой страх, и лезвие вгрызлось в дерево с такой силой, что мне пришлось его расшатывать, чтобы высвободить. Спустя полдюжины ударов щепки устилали снег, а мне удалось согреться и даже взмокнуть. Я продолжал трудиться, стараясь не обращать внимания на растущую уверенность, что за мной кто-то наблюдает. «Верь своему нутру», — часто повторял сержант Дюрил. Мне становилось все труднее пренебрегать собственным чутьем. Еще через десять ударов я выпрямился, резко развернулся и поудобнее перехватил топор.

— Я знаю, что ты здесь! — проорал я, обращаясь к окружающему лесу. — Покажись!

Утес поднял голову и удивленно фыркнул. Я стоял неподвижно, моя грудь тяжело вздымалась, взгляд метался по сторонам. Кровь стучала в ушах. Но я не видел ничего, что представляло бы для меня угрозу. Мой конь смотрел на меня с легким беспокойством. Я перевел взгляд на дерево. Оставалось еще более половины ствола.

Я стиснул зубы и вновь взялся за дело. В каждый удар я вкладывал весь свой немалый вес, и грохот разносился далеко по лесу.

«Бояться себе запрещаю!»

Я произнес эти слова нарочито строго, а затем с каждым новым ударом топора я повторял и повторял как заклинание.

«Прочь я не убегаю!»

И вновь, и вновь:

«Бояться себе запрещаю»

Топор врубался в ствол, только щепки летели. При следующих четырех ударах я произнес эти слова громче и вскоре уже кричал с каждым замахом, вкладывая в него всю свою силу. Дерево содрогалось. Я бил снова и снова, и наконец оно застонало, и я едва успел отскочить в сторону — ствол буквально соскочил с пня и рухнул с оглушительным грохотом, разнесшимся по промерзшему лесу. Он с треском проломился сквозь хрупкие и обледеневшие ветки соседних деревьев, на несколько мгновений застрял, приостановленный одним из них, но потом упал на землю, подняв в воздух вихрь колких снежинок. Я заморгал. Мне показалось, что возмущенный лес отвесил мне пощечину холодной влажной ладонью.

Я сильно недооценил работу, за которую взялся. Повалив дерево, я должен был обрубить со ствола все ветви. В том числе и те, что оказались внизу, когда оно рухнуло. Успело почти стемнеть, прежде чем я сумел подготовить бревно, которое, как я полагал, Утес сможет дотащить до дома. Я намотал веревку на ствол и привязал ее к упряжи Утеса.

Никогда в жизни я не был так рад покинуть какое-нибудь место. Мне хотелось спешить, но тащить огромное бревно вниз по склону сквозь заснеженный лес было не так просто, как могло бы показаться. Нужно было следить, чтобы веревка не путалась у Утеса в ногах и не цеплялась за деревья, но я никак не мог сосредоточиться на том, что делаю. Меня не оставляло ощущение слежки, и я чуть ли не с каждым шагом оглядывался через плечо. Я обливался потом — от страха не в меньшей степени, чем от усталости. Когда тени на снегу из голубоватых стали превращаться в черные, мы едва добрались до опушки леса.

В Широкой Долине смеркалось всегда постепенно, солнце медленно скрывалось за плоским горизонтом. Здесь, у подножия гор, ночь начиналась сразу, словно чья-то рука опускала плотный занавес, когда измятые холмы заглатывали бледное солнце. Я почувствовал приближение мрака и больше уже не мог сдерживать ужаса. Я бросился вперед, тяжело барахтаясь в глубоком снегу, напугал Утеса, схватившись за его поводья, и потащил, заставляя поторопиться.

Наверное, на нас было смешно посмотреть со стороны: толстый мужчина и его тяжелая лошадь, пробирающиеся через сугробы и отягощенные здоровенным бревном. Я тихонько поскуливал от ужаса, мое дыхание стало быстрым и неровным. Я пытался унять свой страх, но не мог; и чем больше я уступал ему, тем сильнее он становился — как у мальчишки, визжащего в отчаянии, когда ночной кошмар убеждает его, что ему уже не укрыться в безопасности дня.

В стремительно темнеющем мире не раздавалось ни звука. Был слышен лишь скрип наста под копытами Утеса, мое хриплое тяжелое дыхание и шорох дерева, волочащегося по снегу. И тут лес где-то далеко позади нас на секунду очнулся. До меня донесся раскат смеха — звонкого, чистого и мелодичного, как птичья трель. Но от этой своей чистоты — невероятно пугающего.

Смех, как плетью, подстегнул мой страх. Забыв о чувстве собственного достоинства, я рванул вперед так, что обогнал безмятежно бредущего коня. Я несся до самого дома и влетел внутрь, будто меня преследовали призраки древних забытых богов. Захлопнув за собой дверь, я прислонился к ней спиной, задыхаясь и непроизвольно дрожа. Сердце как сумасшедшее билось в груди, а кровь пульсировала в висках. В очаге полыхал огонь, и рядом шумел закипающий котелок. Я уловил аромат горячего кофе. Разведчик Хитч уютно устроился у очага на моем большом стуле. Он взглянул на меня и улыбнулся.

— Вижу, лес сегодня дышит ужасом.

Он медленно поднялся и подошел к только что захлопнутой мною двери. Хитч открыл ее и окинул взглядом темнеющий пейзаж. Он тихонько присвистнул, словно в восхищении, а я стоял, сгорая со стыда. Потом он оглянулся на меня через плечо, и удивление на его лице показалось мне совершенно искренним.

— А уже позднее, чем я думал. Должно быть, я задремал, поджидая тебя. Ты все это время пробыл в лесу?

Я сдержанно кивнул. Мой ужас схлынул, вытесненный стыдом, но сердце все еще колотилось, а горло пересохло так, что я не мог говорить. Тогда я принялся стаскивать с себя верхнюю одежду. Стоило мне распахнуть плащ, как я ощутил запах пота и страха. Никогда прежде мне не было так стыдно.

Хитч продолжал смотреть наружу.

— И ты притащил с собой бревно. Проклятье! Невар, ты не перестаешь меня поражать. Ну-ка раздевайся и приходи в себя, а я пока позабочусь о твоей лошади. Я хочу поговорить с тобой.

К тому времени, как вернулся Хитч, я успел сменить рубашку и немного взять себя в руки. Он свободно воспользовался моим гостеприимством, но, как и в прошлый раз, внес свой вклад — кофе и три яблока, которые он положил на полку. Но лучшим подарком оказалась буханка хлеба с изюмом и корицей. Сверху он был присыпан сахарной пудрой. Он восседал в своих обертках, словно король на троне. Я не стал даже прикасаться к подаркам. Вместо этого я выпил три черпака воды, умыл лицо и руки и пригладил встрепанные волосы. Меня унизил собственный страх, а еще больше то, что Хитч это видел. И я никак не мог забыть тот насмешливый звонкий смех.

Хитч потопал ногами, чтобы стряхнуть снег, вошел и плотно закрыл за собой дверь. Снаружи уже совсем стемнело.