Наталья некрасова - Великая игра

А теперь ему придется испытать еще и силу Знака.

Будь проклято это наследие дома Мори!

— Они и не знают. Они другого боятся, — улыбнулся Ономори. прищурив глаза.

Она стояла между ним и восходящим солнцем, и он не видел ее лица. Казалось, свет проходит через нее. Может, и правда: мудрые говорят, что небожители — это духи, на время облеченные во плоть. За какие-то провинности они снова были на время ввергнуты в цепь рождений, дабы искупить их и в то же время помочь смертным подняться над вечным Колесом Бытия.

— Так чего ты от меня хочешь? — спросила небожительница.

— Я хочу увидеть твой дом.

— Этого нельзя, — своим странным, звенящим голосом ответила она. Она выговаривала слова не так, как выговаривает их человек, хотя в чем отличие — он так и не мог уловить.

— Но Анэ-ан-Иста был в Соловьином селении своей подруги.

— Я не подруга тебе, — легко рассмеялась она. — Нет между нами обетов и уговора.

— Я бы хотел обменяться с тобой клятвами.

— Но не я. — В голосе ее звучали настороженность и одновременно сожаление. — Этого нельзя.

— Почему?

— Потому что мы… — Она замолчала, подбирая слова. Затем заговорила, словно бы напрямую переводя со своего странного языка, не подбирая более удачных слов, как сделал бы любой толмач, а говоря так, как это звучало у них. — Мы больше родня воздуху, огню и воде, чем вы. Вы — родня земле. Прежде было иначе, но меняется и воздух, и вода, и тени, и свет, и земля, и мы все дальше от вас.

Ономори опустил голову. Все правда. Небожители постепенно очищаются от проступков прежней своей жизни и сливаются со стихиями, которые уносят их на многослойны небеса, где они и остаются жить. Анэ-ан-Иста был принят в Соловьином селении среди горных духов, но нарушил запреты — а у небожителей их много, и не все понятны смертным, — и селение закрылось от людей, а Анэ-ан-Иста сошел с ума.

— Это печально, — тихо проговорил он.

— Так устроено, — пожала она плечами.

— Почему?

— Так устроено, — повторила она. — Я не знаю.

— Но разве ничего не говорят ваши книги?

— У нас нет книг. Зачем? Мы и так ничего не забываем. Нам незачем книги и письмена.

— А передать весть?

— У нас есть другие способы.

Он больше не спрашивал, она не отвечала. Солнце поднималось все выше. Скоро она сядет в свою неестественно легкую и хрупкую лодку — у людей таких нет — и уплывет в золотой туман. Говорят, в море есть остров небожителей, но почему-то никто из моряков никогда его не видел…

— Ты похож на нас чем-то. Похож внутри, — вдруг сказала она. — Потому я и остановилась, когда ты окликнул меня.

— Говорят, — робко начал Ономори, — в нас есть кровь вашего народа. Древняя.

— Не только в вашем роду, — спокойно ответила она.

— Тогда назови меня родичем?

— Так и не так. Что-то чужое есть в этой крови. Но я не знаю, что. Чувствую. — Она села на песок, и он увидел ее лицо — узкое и какое-то прозрачное и вместе с этим невероятно живое, светящееся. Он любил это лицо, как любят произведение великого художника. — Ты болен?

— Не знаю, — пожал плечами Ономори. Отчего-то именно сейчас он понял, что эта встреча последняя, и ему стало горько и захотелось плакать. И он рассказал ей про сны, видения и Знак.

Небожительница встала. В ее движениях была плавность воды — и опасность воды.

— Мне кажется, — нерешительно начала она, — тебе могли бы помочь мои сородичи. Но вряд ли они пожелают.

В голосе ее звучало прохладное сочувствие. Это бесило.

— Почему?

— Ты человек. Ты останешься в этом мире, а мы уходим.

— Но вы уходите на небеса? Разве это не желанный путь для живущего?

Она покачала головой.

— Ты не поймешь. Но мы уходим из-за вас.

— Почему?

— Я не встану отвечать. Это горько и заставляет ненавидеть. А ненависть лишает нас последней силы в этом мире. — Она помолчала. — Одно утешает — что вы тоже уходите из мира, когда умираете. И уходите насовсем.

— Ты словно врага видишь во мне. Зачем же ты тогда была прежде ласкова со мной?

— Мы не любим вас, но не враждуем с вами. Вы так же неотвратимы, как дождь. Дождь нельзя остановить — его можно только перетерпеть.

— Но почему ты была ласкова со мной? — почти с отчаянием спросил он.

— Мне было любопытно. Я была самонадеянна и думала что могу что-то изменить. Но мы слишком разные. Мне трудно понимать тебя, тебе — меня, хотя мы и разговариваем. Мне тяжело быть рядом с тобой. Ты — сын земли.

Она еще говорила — но он уже почти не слушал, охваченный тоской. Непонимание сгущалось словно тень. Она боялась этого непонимания и бежала от него. А он не знал, что делать.

Наконец она обернулась к нему.

— Я приду еще раз — если мне будет дозволено.

Потом она ушла.

Но больше она так и не появилась.

И сны больше не тревожили его до самого совершеннолетия. И он понял — это из-за них, потаенных небожителей, сны и видения приходили к нему. Это их чары, опасные для людей.

И он успокоился.

А потом прошло время, и тоска улеглась, и боль притупилась. И пришло время надеть церемониальный каин, и произнести слова древние, потерявшие значение, и принять знак, смысла которого тоже уже никто не помнил.

Юный и гибкий, золотистый в свете факелов, с длинными черными волосами и нежным лицом, он вызывал у всех собравшихся родичей и домочадцев умиление и какую-то жалость, ибо пришел час покинуть хрупкую юность и войти в возраст мужества.

Он стоял, смиренно опустив глаза и чуть склонившись, молитвенно сложив ладони, как божественные принцы на фресках подземных храмов. И те, кто в трепетном молчании смотрел на него, сравнивал его, как в стихах поэтов, с гибким стеблем лотоса или побегом бамбука.

Девушки с серебряными колокольчиками на цепочках вокруг щиколоток босых ног, выкрашенных шафраном, под дрожащие звуки гамелана12 обвили его стан черным кайном и отошли в сторону. Все, кто понимает сокровенные знаки танца и действа, увидели, что это ушла юность.

Воин в черных шелках с длинным острым мечом, кружась и застывая на несколько мгновений в различных позах, которые тоже были словами танца, девять раз обошел вокруг неподвижного юноши, стоявшего с молитвенно сложенными руками, и все знали — это пришли обязанности и тяготы зрелости.

А потом гамелан замолк на дрожащей ноте, и танцор с лицом, выкрашенным черным, замер, и все затаили дыхание — настало время слов и Знака. Вобрав воздуху в грудь, Ономори проговорил как можно яснее и тверже непонятные слова, заученные наизусть и передававшиеся из поколения в поколение:

— Эйр Ономори, мэй антъе эл-Къон Элло эн Эрто. Мэй антъе кьятта эл-Къон, дэй эртэ а гэлли-Эа, эл-кэннэн Моро а къонэн Тхайрэт.