Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

Иногда откуда-то, вслед за мерзким скрипом ржавой двери, появлялся орк и приносил какую-то еду — Берен не помнил, что именно.

Временами приходил другой орк в шлеме наподобие волчьей оскаленной головы со зловещими карбункулами в глазницах. Он уводил одного из пленников. Назад не возвращался никто. И глухо тогда стонал король Финрод, и кусал губы Берен.

Их осталось двое. И Берен знал, что следующий — он. И тогда он наконец нарушил молчание:

— Прости меня, король. Из-за меня все это случилось, и кровь твоих воинов на мне. Я был заносчивым мальчишкой. Как капризный ребенок, потребовал от тебя исполнения моего желания. Не кори меня — я и так казню себя все время. Прости меня.

Голос короля после долгого молчания был глухим и каким-то чужим:

— Не терзай себя, друг. Это я виноват. Ведь ты же не знаешь, почему я согласился идти с тобой. Из-за моей самонадеянности мы попали в ловушку. Я всех погубил…

А потом снова пришел орк. Что-то оборвалось внутри у Берена. Пока орк возился с его ошейником, Берен словно ощутил кожей угольно-раскаленный взгляд короля.

Он не понял, что произошло. Орк и Финрод катались по грязному полу, рыча, как звери, и обрывок цепи волочился за королем. Орк истошно орал и бил эльфа ножом, бил уже судорожно — тот захлестнул его шею цепью своих кандалов — и вдруг, словно волк, чувствуя, что теряет силы, вцепился зубами в горло орка. Тот тонко взвизгнул и, немного подергавшись, затих. Берен, оцепенев, смотрел на перемазанное кровью лицо короля, в его глаза, горящие, как у дикого зверя, и ужас заполнял его сердце — Финрод сам сейчас был похож на орка. Но это длилось лишь мгновение. Финрод подполз к Берену и упал головой ему на колени. Он дышал тяжело, давясь кровью.

— Ухожу… не хочу, но… я должен… обречен… Я бессмертен… ты… прости… Постарайся… жить…

Бессвязны были его слова, но Берен понял.

И он положил голову короля на колени — и запел. Он пел, не понимая, откуда идут слова. И умер на руках Берена король Финрод, благороднейший из королей Нолдор. Умер в бывшей своей крепости, захваченной врагом. Умер в грязной темнице, на скользких холодных плитах, в цепях. И не народ его оплакал своего владыку, а безвестный еще Смертный, обреченный умереть в гнилой дыре темницы. И плакал он, и пел — и вдруг другая песнь снизошла во Тьму из Света. И, погружаясь в беспамятство, Берен понял, что возвращается.

С недавних пор остров Тол-ин-Гаурхот стал мрачной темницей даже для его жуткого хозяина. Людей здесь больше не оставалось — вернувшись последний раз из Аст Ахэ, Гортхауэр под разными предлогами разослал отряды. Теперь здесь были только орки и волки. Первые старались не попадаться на глаза без необходимости. Стая же всегда была с ним — одни гибли, другие рождались, но он всегда оставался — Вожаком. И не Вожаком стаи, которая охотится ради еды, — Стая была его войском. Это был долгий кровавый пир. Он отрешился от чувств — от жалости, от ненависти. Он все решил для себя — у него есть войско. У него есть цель — не дать ни Эдайн, ни эльфам и носу высунуть из их земель, чтобы там, на Севере, Учитель жил спокойно. И если ради этого надо будет убивать, и убивать много, — он будет убивать. Прав он или не прав — пусть судит кто-нибудь потом. У Учителя есть враги — что ж, значит, война. А людей он более не даст посылать на смерть. Орки — мясо для войны, пусть она их и жрет. Что бы там Учитель ни говорил. И пусть вина будет на нем, на Гортхауэре. На Жестоком. Фаэрни Гортхауэр больше не существует. Есть Жестокий, ненавистный всем. И себе тоже. Что ж, остается одно — выполнять свой долг и получить свое воздаяние от всех… Теперь — настоящее одиночество. Пусть.

«Даже если прикажет — я не стану другим. Я — это я и меняться не стану даже в угоду ему. Не буду каяться. Хотя это так просто. И так хочется… Нет. Пусть это гордыня, да только все остальное уже перегорело…»

Он вздрогнул от внезапного шума и по привычке схватился за меч. Враг? Ну наконец-то! Но это был волк Драуглуин со страшной рваной раной на горле. Желтые, налитые кровью глаза встретились с глазами Вожака, и тот прочел предсмертные мысли волка. Красивая девушка на мосту… Огромный волкодав в золотом ошейнике… Так. Он узнал — это дочь Тингола. Гортхауэр осторожно погладил по голове волка. Пусть уснет — так легче умирать.

Мысли быстро проносились в его голове, пока он почти бегом спешил к выходу. Пустые коридоры полнились эхом его шагов. Казалось, он здесь совсем один. Мысли были четкими и холодными, как и его спокойный гнев. Он был Жестоким, но жестокость его была тоже холодной и спокойной.

«Дочь Тингола. Если верны сведения, она пришла сюда за этим человеком, что сопровождал Финрода. Ну вот и случай. Если она будет у меня, они мне все расскажут. Странно. Раньше я взглядом мог заставить любого говорить… Неужели я стал слабым? Или жестокость моя выжгла все? Пусть все трое предстанут перед Учителем. Она слишком ценная добыча. Пусть сам решает, что с ними делать. Но пес — сдохнет».

Солнечный свет почти ослепил его, и он на миг прикрыл глаза ладонью. А затем он увидел Лютиэн. Не боится. Стоит, выпрямившись, словно готова принять бой. Усмехнулся. Еще несколько шагов… Глаза в глаза. Глаза… ее глаза…

«Этого не может быть… Бред. Не смотри ей в глаза. Ты Жестокий. Не смей отпускать себя, не смей…»

…Гэлеон и Иэрне стояли рядом с ним — в последний раз. Никто ничего не говорил — что объяснять? Гортхауэр бессмертен. Они — нет. Они останутся в прошлом, а он будет жить… Нелепы были его слова в этот миг:

— Только помни — твоя сила в быстроте и ловкости. Утоми противника, тогда — бей.

— Я помню твои уроки. Когда ты вернешься, мы устроим праздник, и я буду танцевать в твою честь. Как тогда, в день рождения, помнишь? Мы ведь победим. Обязательно. Мы прогоним их с этой земли. Правда?

Он молча кивнул. Глаза Иэрне — смесь обреченности и надежды.

…Глаза Лютиэн — обреченность и надежда… Или она все же вернулась? Зачем? Может, чтобы судить его? Но она — помнит ли, кто она есть? Он замер.

— Иэрне… — беззвучно, боясь спугнуть наваждение. Страшный удар в грудь опрокинул его на спину. Горячая слюна капала ему на лицо. Он не сразу почувствовал боль, да и, пожалуй, боль не была столь жестокой, как явь. Наваждение растаяло, и остались лишь растерянность и почти детское горе. Клыки впились в плечо и грудь у самой шеи. И — такой знакомый голос…

— Ты, прислужник Врага, слушай! Если не признаешь ты моей власти над этой крепостью, Хуан разорвет тебя, и обнаженной душе твоей будет суждено вечно корчиться под взглядом твоего хозяина, полным презрения!