Владимир Аренев - Под небом голубым

/А может, это очередной трюк?../» Трюк — не трюк, а человек приблизился к теплице, чьи стены и потолок покрывали голубые кружки, приблизился и взглядом поискал вход. Входа не было.

«Очень мило. Этакая сюрреалистическая шутка в лучших традициях народных загадок: висит груша, нельзя скушать. Ну-ну…» Человек обошел теплицу со всех сторон, внимательно присматриваясь к ее прозрачным стенам. Нет, он не ошибся: входа на самом деле не было.

«Ерунда какая-то. Я же не могу, как эти… — запульсировал и проскочил».

Он уже подумывал, не прибегнуть ли к помощи меча, но в последнюю минуту отказался. Сам не знал, почему.

Еще раз оглядел стены, различимые отсюда карликовые кусты с плоскими фиолетовыми стручками на них, коснулся рукой голубых кружочков. Кончики пальцев ощутили легкое покалывание — а в следующее мгновение человек уже стоял в саду.

«Неплохо придумано».

Человек справил естественные потребности, потом простирнул-таки курточку в ручейке, повесил ее сушиться, а сам устроился под одним из кустов и решил, что самое время перекусить. Он сорвал первый попавшийся стручок, вскрыл оболочку и с недоумением уставился на шесть ссохшихся ядовито-желтых горошин.

Три следующих своим содержанием не отличались от предыдущего.

Тогда человек обратил внимание на несколько опавших стручков; они, набухшие, лежали под кустами, и возможно, были съедобны… Он взял один из них в руки, но тот оказался мягким и, вскрытый, тотчас превратился в зловонную кашицу.

«Да что ж это такое?!..» Сегодня, поистине, был день падения основ мироустройства. Сначала говорящая женщина, потом бунт против города, бунт, за которым не последовало наказания… а еще — сад с несъедобными плодами и библиотека, где вся информация водночасье оказалась уничтоженной. И если случившееся с садом можно было расценивать, скажем, как то самое наказание за бунт, если говорящую женщину можно списать на причуды города, то уж библиотека… Ни разу, с самого первого с ней знакомства, она не менялась. Ни разу.

ЧЕЛОВЕК. ВОСПОМИНАНИЯ.

3. …зашагал по неестественно прямой улице, чтобы отыскать местечко поукромней и заночевать. Видит город, он сегодня заслужил часок-другой отдыха!

Все эти дни человек спал, где придется. Все равно, кроме него, в городе не было ни души, а погода стояла теплая (только потом он поймет, что здесь всегда тепло и никогда не бывает дождей и уже тем более — снега). Но сейчас некое необъяснимое чувство (возможно, интуиция) не позволяло просто лечь и уснуть. Он шел по улицам, сворачивал в совершенно неожиданных местах и снова шел — словно ведомый инстинктом лосось, который спешит на нерест…

Рывком, как упавший занавес, перед человеком встали кроваво-красные стены, и он остановился, чтобы не ткнуться лбом в их кирпичи. Стен не должно было быть, они остались где-то позади, за спиной… — они возвышались перед человеком и чего-то ждали. Понять бы, чего.

Медленно и осторожно он вытянул перед собой руки и коснулся пальцами кирпичей, холодных и блестящих. Он ощупывал их, словно слепой — лицо нового знакомого. Кирпичи норовили брезгливо отстраниться и при этом не выказать той самой брезгливости.

«Чего же ты еще хочешь, помесь борделя с отхожим местом?..» Город, разумеется, не отвечал. Да и кто бы на такое ответил?

Человек пошел вдоль стены, пошел просто потому, что дальше щупать холодные кирпичи не было никакого желания, а идти… — не все ли равно, куда идти?

«Слишком много вопросов. И ни одного ответа, даже намека на ответ — нету. И значит…» Он не додумал, что бы это могло значить. Потому что увидел ту самую дверь в стене. И сердце на несколько бездонных мгновений замерло, боясь спугнуть надежду.

«Дверь. В стене».

Человек шагнул и положил ладонь на незатейливую ручку…

4. В прежней жизни он читал много книг — всяких, и хороших, и плохих, а все больше — никаких. Так уж получалось: хватал, что было в киоске, совал в карман и — дальше, на гастроли, съемки, интервью… И где-то в автобусе, втиснувшись в узкое кресло, открывал очередной «бестселлер» какого-нибудь многоизвестного Соловей-Разбойникова, и легко, страница за страницей, глава за главой, глотал. Чтобы так же легко забыть.

Среди прочих, попадалась и фантастика. Конаны, звездолеты, волшебные порталы. Да-да, именно порталы… или двери, оные порталы заменявшие. Открываешь дверь — и оказываешься в другом мире.

Человек никогда не допускал даже мысли о том, что подобные вещи способны реально существовать. Ну не верил, не верил он в то… Впрочем, ладно, речь не об этом. Не верил и все тут.

Теперь же, стоя перед небольшой дверью в стене, держась за дверную ручку, он чувствовал, как глупая и восторженная надежда пушистым солнечным котенком плясала в душе. Сейчас он откроет дверь, а там… — там прежний мир. Ну же, открывай!

Человек сглотнул и потянул ручку на себя.

5. И целый мир находился за дверью. Но, разумеется, вовсе не тот, которого он ждал.

6. Здесь не существовало ни потолка, ни стен — только пол и повсюду стеллажи со столами. И поэтому сначала человек решил, что сбежал-таки из города. «Вот оно! Удалось!» Потом разобрался, что к чему, и восторг поугас.

«Всего лишь библиотека, пускай и не совсем обычная. Ничего особенного».

Он чувствовал такое разочарование, что впору было разрыдаться, как обиженному пятилетнему мальчишке. Пнул ногой стеллаж, охнул, когда сверху посыпалась пыль и кто-то неподалеку заверещал. Потом выяснилось — верещали бульдыши, то ли напуганные резким звуком, то ли обрадованные появлением новой живой души в их ограниченном мирке.

Немного простоял, согнувшись над террариумом и разглядывая зверьков. «Вот вам еще один способ оттягивать время. Нет, что за глупое словосочетание: „оттягивать время“, — можно подумать…

/Ладно! Стоп! Порыдал от разочарований жизни — и довольно. Теперь к делу. Здесь наверняка есть что-нибудь, что поможет разобраться, почему ты тут/.

Как же, отыщешь в этих катакомбах нужное…

/Ничего, в крайнем случае, здесь и жить можно/».

Как позже выяснилось, жить в библиотеке все же было нельзя. А вот отыскать подсказку — пожалуйста.

Человек еще немного понаблюдал за зверьками и отправился исследовать место, в котором очутился. Поначалу не решался что-либо трогать руками, потом осмелел и то и дело выхватывал из кипы свитков какой-нибудь один, чтобы просмотреть («Что там у нас пишут…») и вернуть на место («Ни черта не разобрать, пишут-то, гады, не по-нашенски»). С книгами получалось нечто подобное: или они были выполнены на незнакомых человеку языках, или же попросту не открывались (почти на всех фолиантах имелись изящные, но крепкие застежки). А на такое кощунство, как взламывание замков, он никогда бы не пошел.