Павел Буркин - Кровавый рассвет (=Ветер, несущий стрелы)

  И Моррест отказал себе в праве перешагнуть очерченную любимой грань. Вместо этого он снова и снова ловил ее пахнущие речной водой губы, прижимал к груди худенькое тело. Как сказали бы в его мире, в ту эпоху, старость которой совпала с его юностью, она была несгибаемой и принципиальной... и именно этим была ему дорога.

  Усталые и счастливые, они купались в реке, любовались на бездонный звездный небосвод. И снова целовались, пытаясь согреться в объятиях... Ночь была теплая и ясная - после Великой Ночи такие случаются нечасто. Плыли по небу удивительно большие и яркие звезды, сияла огромная луна, обливая все вокруг призрачным серебром. Лунная дорожка на Фибарре звала в сказку, в мечту, казалось, что никого, кроме них, и нет на свете.

  - Мне холодно, - когда они, усталые и довольные, смотрели на звезды, говорила Эвинна. Разумеется, не потому, что и правда замерзла. Просто нестерпимо хотелось, чтобы все это повторилось еще раз. Откуда-то пришла мысль, что это последняя возможность отбросить притворство и стать самими собой. А летняя ночь до ужаса коротка, и надо успеть... И поговорить, и искупаться, и перекусить, и поласкать друг друга.

  Они забыли обо всем на свете, и только когда восточная кромка неба стала светлеть, а звезды и луна начали блекнуть, Эвинна свернулась калачиком на измазанном в песке плаще. Одной рукой она по-прежнему обнимала Морреста за плечи. Провела языком по вспухшим от поцелуев губам и усмехнулась:

  - Ну и натворили мы с тобой сегодня, Моррест!

  - Да уж, Эви! - засмеялся он тихо. В его глазах светилось безграничное счастье.

  "Почему же мы раньше стеснялись, даже боялись друг друга? Почему перестали притворяться только теперь, когда время для любви почти ушло, а впереди лишь война, кровь, пожары, ненависть? - И, словно сама себе признаваясь, Эвинна подумала: - Потому что мы не верили в счастье, не верили, что не только кровь и ненависть правят на этой земле. Слишком много мы пережили - и я, и он, не привыкли к счастью... А оно есть, его только надо найти... Но теперь мы его нашли, и никому не отдадим".

  С этой мыслью она и заснула на безымянном островке в объятиях самого близкого под луной человека.

  Проснулись они после полудня, когда солнце пекло особенно сильно. В сероватой хмари, которая с Великой Ночи подчас еще затягивала небеса, образовался разрыв. Небеса в нем синели невероятной, первозданной синевой, а солнце, поместившееся в самой середине, изливало на землю волны давно забытого зноя, в котором нежилось все живое.

  Первым проснулся, как ни странно, Моррест. В лучах непривычно яркого и горячего, совсем как их любовь, солнца Эвинна казалась особенно прекрасной. Она так и лежала голой - как в тот момент, когда губы шептали: "Иди ко мне!" - а тело гибко отвечало на каждое его движение. Ее плащ, мокрый, а теперь и испачканный песком, служил им обоим постелью. Огненно-рыжая коса, небрежно брошенная на плечо, начищенной медью сверкала на солнце. Чуть заметно подрагивали ресницы, необычайно длинные, каким позавидовала бы любая принцесса. Рот, умеющий так неистово и щедро дарить наслаждение, чуть приоткрыт. Внутри влажно блестят снежно-белые зубки.

  Не удержался, поцеловал эти пухлые, яркие губки. Будто и ждала этого, Эвинна улыбнулась и ответила на поцелуй. Но уже возвращалась извечная, любимая Моррестом целеустремленность и практичность.

  - Представляешь, мы тут любим друг друга, а эти дурни храмовые, небось, сейчас по лесам и болотам бродят, нас ищут, - Эвинна засмеялась тихо и счастливо. Улыбающаяся, она была еще прекраснее, хотя куда уж дальше?

  - Что тут смешного? - не понял Моррест, удрученный тем, что если бы попались на глаза погоне, их бы взяли в таком виде.

  - Да то, что такую ночь эти дураки потратили на шараханья по болотам! Погоня провела ночь хуже преследуемых! - сказала Эвинна и подарила Моррест еще одну ослепительную улыбку. И быстро, совсем как в пещере на Гевине, поцеловала в губы. Затем ее лицо стало серьезным и озабоченным - будто задули свечу.

  - Хватит целоваться, - уже совсем другим, деловым тоном, произнесла она. - Поженимся, тогда можно будет хоть каждую ночь.

  - Поженимся? Кто нам позволит?

  - Люди, бьющиеся за Правду, могут позволить себе все, кроме Неправды, - ответила она словами, которые летописи приписывают императору Эгинару. - А священник или жрица Алхи, которые согласятся нас повенчать, наверняка найдутся. Не все же продались Амори с потрохами! Может быть, затаились, но не продались!

  - А что мы сами теперь будем делать? - спросил Моррест.

  - Пора бы уже понимать, - сказала Эвинна с суровой усмешкой. - Ты, наверное, уже и сам насмотрелся, как народ живет под властью Амори! А может быть, тебя убедила моя судьба. Ведь сознайся, проходил села, о которых я тебе говорила?

  - Да, до самого Донведа. По следам погони.

  - Значит, все видел. Значит, понимаешь, что под "мудрой" властью Амори сколенцам не жить. А раз понимаешь, чего спрашиваешь? Если кто-то покажет, что алков можно бить - запылает вся страна. Будет, как на Гевине, только еще серьезнее. Не надейся, что все миром решится, они власть не отдадут...

  - Так, может, лучше оставить все как есть? Ведь живут как-то...

  - Многие так думают, - неожиданно спокойно произнесла Эвинна. - Интересно получается: если грабителю отдать кошелек добровольно, так он враз подобреет, перестанет промышлять на большой дороге, а награбленное сироткам раздаст, и сам в монастырь пойдет? Веришь в такой исход? Вот и я не верю. Бандита остановит только меч. Или стрела в пузо.

  - Но ведь это значит открыться...

  - А ты чего хочешь? Сидеть в лесах и смотреть, как тут чужаки хозяйничают?

  На этом споры закончились. Эвинна навела в своем крохотном отряде порядок, в очередной раз показав, кто здесь главный. Но Моррест не обижался. Для него она была прежде всего любимой. Ему нравилось, как она улыбалась, и он готов был идти за ней всегда, чтобы на серьезном и сосредоточенном лице лишний раз проскользнула улыбка...

  Они перешли реку (это тебе не Эмбра, на которой бродов нет и быть не может) по узкому броду, и очутились уже не в храме, а собственно в поселке, еще недавно уездном городке Гверифе. По нынешним временам поселок был большой, добрых сто дворов, но не Эшпер, не Валлей и, тем паче, не Макебалы. Он стоял в стороне от старого, взятого и сожженного "Людьми в шкурах" городка - там, говорят, до сих пор валялись обгорелые, неприбранные кости. Особенно в храме, где пытались скрыться от северян женщины и дети. Самое интересное, в полумиле от городских стен, за редкой березовой рощей, стоял монастырь, в котором было под сотню Воинов Правды. Ударив озверевшим "людям в шкурах" в спину, они могли бы выбить из города убийц. Тогда те, кто остались за пробитой стеной... нет, скорее всего все равно умерли, но попозже - от голода, холода и чумы. Или от рук дезертиров, они ведь тоже хотели есть, хотя бы трупы...