Татьяна Зубачева - Мир Гаора

— Ты. Пошёл.

У стола сержант с зелёными петлицами, на столе бумаги, рядом на полу корзина с наручниками. Сержант молча проверил номер на его ошейнике, приподнял ему волосы и долго разглядывал клеймо. Потом листал бумаги, что-то вычитывал. Он равнодушно ждал. Его ни о чём не спрашивали, а даже до училища, ещё Сержант ему объяснил, что лезть с пояснениями — это только себе вредить. Наконец сержант принял решение.

— В седьмую.

С него сняли наручники — руки сразу бессильно упали вдоль тела, отозвавшись болью в плечах — и скомандовали.

— Руки за спину. Вперёд.

Потом Гаор много раз думал, что заставило сержанта сделать этот выбор. Потому что долгое раздумье, листание справочников и списков и решение поместить его именно в седьмую камеру, спасло его. Если не сохранило жизнь, то от многих колотушек и неприятностей избавило. Чем бы ты ни руководствовался, старший сержант Рабского Ведомства на первичной сортировке в Центральном Накопителе — Большом Отстойнике по-простому — сочувствием или трезвым расчётом, нежеланием портить товар перед продажей или солидарностью с ветераном — на мундире сержанта теснились нашивки за ранения и бои, но спасибо тебе. Но понял это Гаор потом, а оценил ещё позже.

Здесь лифтов не было. Его спустили на два пролёта по обычной лестнице, открылась решетчатая дверь, и перед ним неожиданно шумный, заполненный гулом множества голосов коридор.

— Вперёд.

Слева глухая стена, справа решетчатые стены камер. За решётками оборванные, лохматые, небритые, в ошейниках… Некоторые стоят у решёток, с интересом разглядывая проходящих, а многие и голов не поворачивают, занятые своими делами.

— Стой.

Надзиратель откатывает дверь.

— Заходи.

Он медлил, и ему помогли пинком в спину. За спиной лязгнул, отгораживая его от прежнего мира, замок.

— Ребя, новенький!

Его сразу окружили, и он инстинктивно прижался к решётке, пытаясь прикрыть спину, получил несильный, но ощутимый укол как от тока и невольно шагнул вперёд.

— Эй, паря, ты чего?

— Да он новик, лоб красный!

— Ребя, обращённый!

— Слон, обращённого сунули!

Что прирождённые не ладят с обращёнными, он узнал позже, а о причинах этой вражды не так узнал, как сам потом догадался, и в драках участвовал на стороне прирождённых. А тогда просто почуял грозящую опасность, и попытался поднять, прижать к груди сжатые кулаки, но онемевшие от наручников руки плохо слушались, а рабов было слишком много.

— Ща мы его…

— В параше купнём!

— Точно!

— Давай его сюда!

— Ребя, а рыжий он чего?

— Ублюдок всё равно…

— Ща мы тебя, тварь ублюдочная…

— Слон, клеймо ему посмотри, ворюга или мочила.

— Один хрен, в парашу его.

Стиснув зубы, он молча отбивался, но его скрутили, поставили на колени и, больно схватив за волосы надо лбом, запрокинули голову. И огромный, чуть ли не больше Малыша раб, которого остальные называли Слоном, сопя навис над ним. От боли и обиды — на колени его никогда не ставили — у него выступили слёзы, и он зажмурился, чтобы не показать их.

— Чегой-то не пойму, — прогудел над ним Слон.

— А ну, к свету поверни!

— Эй, ребя, кто такое видел?

— Ни хрена себе!

— Это чтой ж такое будет?

— Эй, Седого кликнете.

— Седой, глянь, чего такое?

— Ну-ка, — прозвучал над ним спокойный и чем-то отличный от других голос. — Действительно, странно, никогда не видел. Эй, парень, открой глаза.

Его по-прежнему держали, но, уже не причиняя боли, и он открыл глаза. И увидел продолговатое от худобы лицо с еле заметной короткой седой щетиной у рта и на подбородке, седой короткий ёжик, не закрывающий лоб, и на лбу посередине над бровями синюю татуировку клейма. Круг и в кругу звезда в три луча.

— Когда клеймили?

— Сегодня, — прохрипел он.

— Статья?

Он назвал намертво впечатавшийся в сознание номер.

— Не слышал, — пожал плечами Седой. — А словами.

— Я бастард. Наследник проиграл родовые ценности, и меня продали в уплату долга.

Сказал и сам удивился, что удалось сказать так легко и внятно.

— Он проиграл, а тебя продали! — присвистнул кто-то.

— Седой, бывает такое?

— Я слышал о таком, — медленно кивнул Седой. — Но это было очень давно. Неужели этот закон не отменили?

Он промолчал.

Его отпустили, но он по-прежнему стоял на коленях, запрокинув голову.

— И что за семья? — спросил Седой.

— Юрденал.

— Яржанг Юрденал? Спецвойска?

— Да.

— И ты его бастард? — удивился Седой и кивнул. — О нём я слышал. Этот мог.

Седой повернулся к Слону и сказал несколько непонятных незнакомых слов. Все зашумели, но уже явно доброжелательно, а Слон кивнул.

— Ладноть.

— Вставай, — улыбнулся ему Седой. — Пойдём, определим тебе место.

Он встал и пошёл за Седым.

Нары в камере шли в два яруса вдоль дальней стены. Не помещавшиеся на нарах спали вдоль боковой стены прямо на полу. Третью стену, где располагались параша — углубление в полу с автоматическим стоком — и в шаге от неё кран, из которого капала вода, собираясь в небольшой раковине, не занимали. У крана сыро, у параши — позорно. Четвёртая стена — решётка.

Седой подвёл его к нарам.

— Вот сюда. Подвиньтесь, ребята.

Двое показавшихся ему на одно лицо парней со светлыми волосами до бровей и золотистым пухом на щеках подвинулись. Его удивило, что Седой не скомандовал, не попросил, а… предложил, а ещё больше готовность, с которой парни выполнили это предложение. Он сел, оказавшись между ними и Седым. Вокруг толпились остальные, разглядывая его с интересом и без явной вражды. В ушах вдруг пронзительно зазвенело, беззвучно встал перед глазами ослепительно чёрный куст взрыва, и всё исчезло…

— Сомлел…

— Пусть полежит…

— Ладноть, отойдёт…

— Но скажи, бывает же такое…

— Все они, чистокровки, сволочи, но чтоб сына…

— Он бастард…

— Это и есть сын…

— Седой, так?

— Так, если не от жены…

— Так всё равно, сын, своя кровь…

…Голоса доносились глухо, как издалека или через воду. Он сидел, а сейчас лежит. На голых досках. И под затылком у него скомканная ткань. Тело мокрое от пота, чешется и зудит лоб. Гаор медленно поднял руку, но дотронуться до лба не успел: его несильно шлёпнули по руке, сбрасывая её вниз.

— Очнулся?

Гаор открыл глаза и увидел сидящих рядом Седого и полуголого парня, у которого грудь и предплечья густо покрывали светлые закручивающиеся кольцами волоски. Сообразив, что рубашка парня пошла на его изголовье, Гаор попытался сесть.