Ричард Адамс - Шардик

Никогда больше не будет он изображать перед людьми посредника Божьей Силы. И никогда больше не сможет стать тем бесхитростным духовидцем, который, не ведая страха в своем боговдохновенном восторге, ходил и спал рядом с Шардиком в лесах Ортельги. Почему же в таком случае, несмотря на решение, принятое четыре дня назад в лачуге Рувита, несмотря на прежний безысходный стыд и жестокие угрызения совести, теперь он чувствует в себе волю к жизни? Обычная трусость, подумал Кельдерек. Или, возможно, оставшаяся в нем гордость, сперва заставившая задуматься о добровольной искупительной смерти, теперь воспротивилась при мысли о гибели от икетского меча или зерайского ножа. Так или иначе, Кельдерек вдруг поймал себя на том, что сосредоточенно размышляет, а не стоит ли попытаться, вопреки всем обстоятельствам, сначала доставить тугинду обратно на Квизо, а потом сбежать в какую-нибудь страну за Тельтеарной. Но желание выжить, понял Кельдерек, было не единственной причиной, почему он отказался от намерения умереть.

Перед умственным взором вновь возникла прекрасная девушка в белом облачении, идущая ночью через озаренную огнями террасу над Ступенями Квизо; девушка, чей малодушный страх в ортельгийском лесу не вызывал у него ничего, кроме жалости и желания защитить и утешить. Как и Кельдерек, она неожиданно обнаружила в своем сердце трусость и самообман и с горечью осознала, что глубоко ошибалась, полагая себя самой преданной и верной слугой Шардика из всех. Покинув Шардика и отдавшись мирской жизни, она познала горести мира, но не познала радостей. Угрызения совести, жестокие страдания и страх почти уничтожили в ней естественную способность полюбить мужчину или обрести покой и наслаждение в любви мужчины. Но возможно (и тут Кельдерек вскочил с места и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед по комнате), возможно, способность эта еще не потеряна безвозвратно, еще может возродиться стараниями человека, готового доказать, что для него нет никого дороже ее.

Тугинда застонала, и лицо ее исказилось, словно от боли. Кельдерек подошел к кровати, опустился на колени и обнял женщину за плечи:

— Успокойтесь, сайет. Вы среди друзей. Успокойтесь.

Она заговорила очень тихо, и он низко наклонился, приблизив ухо к ее губам.

— Шардик!.. Найти… владыку Шардика…

Она умолкла, и Кельдерек опять сел подле кровати.

Любовь к Мелатисе, теперь понимал он, дремала в нем с самой первой встречи. Девушка на террасе перед храмом, в широком золотом нашейнике, сверкающем в свете огней; неуязвимая для оружия девушка, игравшая со стрелой и мечом, как богиня могла бы играть с ливневыми потоками или молниями; прекрасная жрица, с первого взгляда и без всяких вопросов постигшая всю важность его появления на Квизо, — эти воспоминания всегда жили в душе Кельдерека. Свой благоговейный восторг и трепет перед Мелатисой он сознавал ясно с самого начала, но мог ли оборванный, грязный охотник, лишившийся чувств от страха перед магией Квизо, предположить тогда, что и любовное желание тоже посеяло свои семена в его сердце? Желать жрицу Квизо — самая эта мысль казалась святотатством. Кельдерек вспомнил все события той ночи: страшный гнев Бель-ка-Тразета; высадку на зачарованный берег Квизо в темноте; переход через ущелье по зыбкому мостику; Ранзею и Антреду, ступающих по раскаленным углям; и тяжкое бремя известия, им принесенного. Неудивительно, что он ни разу не задумывался о природе своих чувств к Мелатисе. И все же незаметно для него тайная любовь — жившая своей независимой уединенной жизнью глубоко под его всецелой поглощенностью Шардиком — укоренилась и взросла в нем. Жалея Мелатису, теперь понимал Кельдерек, он испытывал безотчетное удовольствие от сознания, что даже она не чужда человеческих слабостей и, как любая смертная женщина, порой нуждается в утешении и поддержке. Вспомнил он и другую ночь, когда они с верховным бароном обнаружили, что Мелатиса сбежала. «В здравом смысле этой особе не откажешь», — сардонически заметил Бель-ка-Тразет. И Кельдерек почувствовал тогда не только обиду, но и мучительное разочарование оттого, что Мелатиса, подобно золотистым ягодам меликона, оказалась ни на что не годной и уплыла вниз по реке, навсегда и бесповоротно. Но он хорошо помнил и еще одно чувство, охватившее тогда душу, — и как же он не понял, что оно означает? — чувство личной утраты, боль предательства. Уже в то время Кельдерек начал бессознательно считать Мелатису в каком-то смысле своей и, хотя был силен духом и убежден в собственной чистоте перед богом, испытал не презрение и не гнев, когда узнал о бегстве девушки, а только лишь горькое разочарование. Однако впоследствии он сам предал себя так, как не предавала ни она, ни кто другой. Если вчера на кладбище она слезно молила тугинду о прощении — кого и о чем молить ему?

Кельдерек подумал также о своем добровольном целомудрии в Бекле, о полном своем безразличии и к окружавшей его роскоши, и к внешнему великолепию царствования, о своем постоянном ощущении, что он еще не постиг некую высшую истину. Великая тайна, сокровенная в Шардике, тайна жизни, так и не познанная Кельдереком, была не вымыслом, не плодом его воображения. Он не смешивал ее со своей неосознанной любовью к Мелатисе. Однако (и тут Кельдерек нахмурился, недоуменно и неуверенно) между этой тайной и этой любовью явно существовала какая-то непостижимая связь. Возможно, с помощью второй он в конце концов сумел бы обрести первую.

Как и предупреждала тугинда, завоевание Беклы не имело никакого отношения к откровению Шардика, а лишь помешало поиску и прозрению божественной истины. Теперь, когда Шардик навсегда потерян, Кельдерек наконец очнулся, словно пьяный в канаве, и осознал всю непростительную глупость своих поступков, а прекрасная молодая жрица, некогда величественно стоявшая между пылающими жаровнями, превратилась в опозоренную беглянку, познавшую страх, мужскую похоть и насилие. Человеку на роду написано ошибаться и стыдиться своих ошибок, думал Кельдерек, находя, впрочем, известное утешение в мысли, что теперь и Мелатиса тоже несет это горькое наследие. Возможно, если ему как-нибудь удастся спасти жизнь ей и тугинде, он сможет все-таки вымолить у тугинды прощение, а потом уйти вместе с Мелатисой далеко-далеко и навсегда забыть самое имя Шардика, которого он оказался столь недостоин.

Услышав призывный оклик Мелатисы, Кельдерек вышел из комнаты и отомкнул дверь. Девушка сообщила, что Фаррас и Трильд — самые надежные из сторонников барона — изъявили готовность поговорить с ним сейчас же. Попросив Анкрея еще раз выступить в роли провожатого, Кельдерек двинулся через город.