Робин Хобб - Магия отступника

Когда его рассказ подошел к концу, вокруг было совсем темно. В прореху в лесном пологе заглядывали искорки звезд, а ночной ветер швырялся снегом нам в лица. Когда мальчик-солдат умолк, величественная тишина леса вокруг поглотила нас. Магия все еще струилась по сцепленным рукам, но уже не могла отвлечь его от претерпеваемых лишений. Мучительно ломило закостеневшие спину и ноги, он замерз и проголодался. Хуже того, он понимал, что его ждет еще один быстроход, прежде чем он может надеяться на облегчение своих страданий. Но остальные по-прежнему стояли молча, держась за руки, и ему ничего не оставалось, кроме как следовать их примеру. Мальчик-солдат понимал — они чего-то ждут, но даже не представлял, чего именно.

Все шагнули к дереву, и он вместе с ними. Снова и снова, пока они не сгрудились вокруг ствола и укрытого снежным саваном тела Дэйси. Магия вдруг сильнее хлынула по их рукам, связывая их воедино. Темноту рассеяло странное свечение — мерцали все, и даже лес вокруг превратился в колоннаду мягкого света. Каждое живое существо вносило свою лепту во всеобщее сияние. Он ощутил Дэйси, сосредоточившуюся в дереве. Она находилась внутри: каждая частица, каждый миг жизни, каждое воспоминание, которое они с ней разделили. Она родилась в нем заново, со смехом осознавая новую жизнь. Цельная и умиротворенная, она неразборчиво поблагодарила нас и растворилась в удовлетворенном единении со своим деревом.

Но на этом все не закончилось. Мальчик-солдат ощущал каждого, кто находился здесь, через хватку его рук, и бытие окружающих их деревьев, и даже медленный могучий поток жизни в почве у себя под ногами, поток, который наполнил его и согрел, унимая боль утраты. И пока это продолжалось, он был един с лесом деревьев предков, со спеками, с народом. Слезы обожгли его глаза. Он был одним из них. Это его народ, и, когда придет срок, его будет ждать здесь дерево. Второй побег, выросший из рухнувшего ствола Лисаны. И он укоренится среди всей этой мудрости и общей жизни. И, как если бы его мысль призвала ее, он ощутил нить, связывающую Лисану с огромным единым целым, далекую нить, одну среди многих, сияющую собственным особенным светом. Он стремился к ней, но заговорил со мной другой голос.

— Видишь, что я имел в виду, старина? Оно того стоит. Теперь я ощущаю это, все время ощущаю.

Мальчик-солдат не обратил внимания на бестелесный голос Бьюэла Хитча. Он изо всех сил тянулся к Лисане, а она рвалась ему навстречу. На долгий миг их сознания соприкоснулись, слились, а потом, словно горящие поленья, рассыпающиеся, когда их пожирает пламя, вновь распались. Мы вновь вернулись в льдистую темноту черного леса. Далекие звезды не могли ни согреть нас, ни рассеять мрак, а ветер, прорывающийся сквозь древесные кроны, осыпал нас залежавшимся на ветвях снегом.

— Дерево приняло Дэйси. Нам пора уходить и оставить их, — объявил Джодоли.

Так мы и поступили.

ГЛАВА 23

ИЗВЕСТИЯ

Когда мы наконец добрались до дома Лисаны, мальчик-солдат набросился на еду, как изголодавшийся пес. Он ни слова не сказал кормильцам, которые ждали его там, не давая пище остыть, а огню в очаге погаснуть. Он предоставил Оликее разбираться с ними, рухнул в постель и проспал большую часть дня. Среди ночи он поднялся облегчиться и глотнуть воды, а потом вернулся в постель. Во второй раз он проснулся уже днем, когда засуетились его кормильцы, тихонько перешептывающиеся за работой. По его прикидкам, полдень уже давно миновал. Мальчик-солдат замер неподвижно, словно лиса, припавшая к земле в надежде, что собаки ее не заметят. Не открывая глаз, он прислушивался к звукам в хижине, но ничем не показывал, что уже проснулся. Каждый мускул и сустав в его теле ныл, а спина и вовсе ощущалась сплошным сгустком боли.

Он не шевелился, дыша ровно и глубоко, как если бы все еще спал. В постели было тепло. Его желудок переваривал пищу. Он уткнулся лицом в подушку — в его особую подушку, набитую пухом вперемешку с кусочками кедровой коры, засушенных лесных цветов и листьев. Я вдруг догадался, что она пахла Лисаной. Он лежал в ее постели, в ее хижине, вдыхая ароматы, напоминающие ему о ней. И пытался вообразить, что звуки, которые он слышит, издает Лисана, перемещаясь по дому.

— Притворяйся сколько угодно, — насмешливо заметил я. — Ее все равно нет. Она мертва вот уже много лет. И ты не можешь до нее дотянуться.

Мои слова разрушили его мечты о Лисане, и он не смог вновь собрать их, но так и не пошевелился.

— Смерть Дэйси так ничему тебя и не научила? — мысленно поинтересовался он. — Когда я умру, они отнесут меня к дереву. Я стану единым целым с лесом старейшин. Мы с Лисаной снова будем вместе.

— И после этого провала ты еще думаешь, что спеки удостоят тебя дерева? — рассмеялся я. — Да ты глупец. Ты такой же неудачник для своего народа, как я — для моего. Посмотри, какой след из обломков ты оставляешь за собой. Дэйси мертва. Из статных юных воинов, отважно последовавших за тобой, треть осталась там. А многие из тех, кто вернулся домой, ранены или пали духом. Ликари призван танцем. Оликея в унынии. Кинроув видит в тебе врага, а Джодоли — неудачливого соперника в борьбе за власть. Форт в Геттисе все еще стоит, а гернийскую ненависть к спекам ты довел до кипения. Ты не только не улучшил положения, но и усугубил его. Следующей весной, когда мы вернемся в леса по ту сторону гор, нас встретят не торговцы мехами, а солдаты, собирающиеся нас убивать. Никаких товаров на обмен, мальчик-солдат. Никакого меда, ярких бус или тканей. Никакого табака: ни для курильщиков из народа, ни для торговли на ярмарке. Ружья обратятся против спеков, и все, что вам предложат на обмен, — это железные пули за ваши жизни.

— Заткнись! — прошипел он и ударил меня.

Я уменьшился и сумел уклониться. Мне все лучше удавалось избегать его атак. Точно комар, я гудел у самого его уха — лишь затем, чтобы исчезнуть, когда он хлопнет себя по голове.

Затаившись, я с удовлетворением наблюдал за ним. Я рассеял его мечты о Лисане и оставил ему лишь холодную действительность. Я посеял в его сознании мальчика-солдата мысли о неудачах. Его неподвижность переросла в унылое молчание. Впервые после нападения на Геттис ему выдалось время подумать. Он не мог больше прятаться от неприятных размышлений. Ему попросту не на что было отвлечься.

Он вновь и вновь вспоминал ночь сражения. Пытался понять, в чем допустил ошибку, где им пришлось отступить от задуманного, какие указания он не дал своим войскам. Всякий раз, когда мне удавалось вторгнуться в его мысли, я подсовывал ему собственные воспоминания: падающий на землю часовой с перерезанной глоткой. Раненые спеки, с воем корчащиеся на заснеженной земле после засады, и его бегство. Солдаты, которых резали, словно скот на бойне, пока они пытались выбраться из горящих казарм. Мои мысли врезались в его сознание, как нож — в кожу.