Вера Камша - ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ. Летопись первая.

Эльф помнил, что сказала старуха Тереза. Последний холмик в пятом ряду, рядом — куст шиповника. Холмик действительно был последним, еще несколько шагов, и глинистая тропинка заканчивалась. Вместе с берегом. Сквозь жидкие кусты виднелась серая, взбаламученная дождем вода. Место укромнее не придумаешь, одна беда — не этой весной, так будущей Рысьва подмоет ничем не укрепленный берег, и от тоненькой девушки с черными волосами в этом мире не останется совсем ничего. Роман скрипнул зубами от внезапной ярости. Виновных он знал, и ему не успокоиться, пока те не получат свое… Или пока он сам не последует за Маритой, хотя эльфы и люди вряд ли встречаются за Чертой.

Либер не молился и не рыдал — не умел, да и пришел не за этим. Он должен был выполнить обещание, даже если оно потеряло всякий смысл. Роман так и не полюбил эту красивую девочку, чья жизнь оказалась не длиннее жизни попавшего под косу цветка, но теперь, когда Марита так страшно погибла, он ее никогда не забудет. Не сможет — в черноглазой таянке для него воплотилось все горе и боль, что несут Тарре разбудившие Осенний Ужас мерзавцы.

Бард еще раз оглядел свежую могилку с вбитым у изголовья столбиком, на котором чудом держался растрепанный венок иммортелей — единственное дозволенное здесь украшение, говорящее о том, что в могиле лежит незамужняя девушка, невеста. Рядом кто-то неумелыми руками вкопал куст шиповника. Не нужно было родиться эльфом, чтобы понять — растение умирало. Роман какое-то время смотрел на оголившиеся хрупкие веточки, потом решился.

— Это будет мой подарок тебе, девочка. — Почему-то он произнес эти слова вслух. — Пусть он будет с тобой этой осенью и всегда.

Эльф сосредоточился, чувствуя, как по телу разбегаются знакомые мурашки — знак того, что он становится инструментом, направляющим магические потоки. Рука ощутила исходящий из кольца жар. Если кто-то из здешних «фискалов» глянет в сторону кладбища, выбраться будет непросто, ну и шут с ними! Мерцающие звездочки упали на засыхающий кустик теплым снегом, растаяли, растеклись по искореженным веткам, облекая каждую почку, каждую колючку в ласковую оболочку; вспыхнул нежный серебристый свет, и шиповник стал оживать.

Раньше, до Кантиски, Роман мог сохранить жизнь сорванным цветам, пока не выйдет изначально отпущенный им срок, или до времени пробудить от зимнего сна дерево, теперь он с легкостью возрождал к жизни умирающий куст. Ветки поднимались и распрямлялись на глазах, но Роману этого было мало. Из земли один за другим назло Осеннему Ужасу поднимались свежие побеги, тянулись вверх, на них набухали и лопались почки. Не прошло и четверти часа, и могила оказалась в кольце буйной весенней зелени. Колючие ветки сплелись вокруг маленького холмика, ограждая его от жадной реки, страшной холодной ночи, недобрых людей.

Роман молча смотрел, как раскрываются бутоны и белые ароматные цветы нежным облаком окружают могилу той, которая так их любила. На мгновение показалось, что ветки вот-вот расступятся и из-за них выйдет тоненькая фигурка, но наваждение схлынуло так же быстро, как и появилось. Мариты тут нет и никогда не было. Здесь только место, где добрые люди закопали выловленное из реки тело, а душа далеко. Это эльфы могут иногда возвращаться к тем, кого любили, смертным такого права не дано.

Роман снял с колышка засохший веночек и спрятал в легкую кожаную сумку, с которой не расставался.

— Он останется со мной, пока я не расплачусь… Или пока я жив. Я клянусь тебе.

Бард повернулся, и благоухающие ветви расступились за ним и вновь сплелись за спиной. «Ты, Принимающий души людей, — шептал он, пока шел через кладбище, — скажи Марите, что я все-таки пришел. Если, конечно, ей это еще важно там, где она сейчас…»

Дождь почти прекратился, но ветер качал деревья, и крупные тяжелые капли падали на плечи, волосы, лицо. Бард и не думал их стирать. Ноги сами вынесли его к калитке, и тут его окликнули.

— Роман! — Голос казался знакомым, но он все же выхватил кинжал. — Роман, — женщина в темной накидке выступила из-за куста калины, — это я. Я ждала тебя. Тереза прибежала к Симону… Словом, ты еще не все знаешь!

— Я понимаю озабоченность, высказанную нашими достойными собратьями Харитонием Авирским и Евлалием Мирийским, — Трефилий Арцийский, метящий в кардиналы Кантиски, церемонно поклонился, — но я считаю, что Церковь не должна вмешиваться. Никто не посягает на веру, не впадает в ересь, не преступает черту Дозволенной магии. Весьма прискорбно, что король Таяны скончался, не оставив наследника, а королева бесследно исчезла. Не может не печалить и ужасная судьба принцев Стефана, Зенона и Маркуса, за упокой души которых я молюсь неустанно, но мы не знаем ничего, что говорило бы о том, что Церкви нашей, Единой и Единственной, грозит опасность.

Регент Таяны, законный супруг последней оставшейся в живых дочери Маркуса Ямбора, остается верным сыном Церкви. Он разоблачил и покарал преступников, которые с помощью Недозволенной магии и яда совершили множество злодеяний. Жертвой пали не только светские властители, но и наш любимый собрат Иннокентий Таянский и Эландский, пребывающий ныне в царствии Его. Повторяю, возлюбленные братья, случившееся сильно печалит меня, но на все воля Триединого.

Известно, что король Маркус пренебрегал церковными обрядами, в Гелани могли найти и находили прибежище магики, заподозренные в Недозволенном. Да, нам неизвестны случаи, когда таянские власти напрямую поддерживали еретиков, но должного рвения в искоренении ереси они также не проявляли. К глубокому моему прискорбию, не был безупречен и покойный собрат наш, бывший излишне снисходительным пастырем. Впрочем, сие неудивительно, если учесть, что он выходец из Эланда, этого оплота суеверий и заблуждений. Исчезнувший герцог Рене Аррой, о здравии которого я неустанно молюсь, в юные годы не раз нарушал Запрет, обманывая Святую стражу, и лишь Судия ведает, что он привозил из своих походов.

Увы! Власти светские и духовные не проявляли должного рвения в наставлении заблудших на путь истинный, и произошло то, что произошло. Как духовное лицо и как любой человек, я скорблю о погибших, но их ужасная участь мне кажется знамением того, что лишь строгое следование канонам защитит нас от приспешников Проклятого, все еще рыскающих среди нас. Я сказал.

— Кто еще желает говорить? — Архипастырь внимательно всматривался в лица клириков. — Предмет наших обсуждений, возлюбленные братья, слишком важен. Я настаиваю, чтобы высказался каждый, кто имеет свое мнение о сути вопроса. Прошу вас, брат Иоахиммиус Дарнийский.