Дмитрий Щербинин - Пронзающие небо

И вновь ступил навстречу Дубрав, и ясным, полным прекрасного, сильного чувства голосом проговорил:

– Возьмите жар моего сердце. Всю Любовь свою отдаю вам. В Любви умираю, и это воскресит вас…

– Нет, нет… – тихо прошептала Оля.

– Прощайте. – Дубрав обернулся к ним, и в последний раз взглянул умиротворённым, вечно–любящим, бесконечно глубоким взором.

А потом Старец обернулся к ледяной толпе, до которой оставался один последний шаг. Он глядел на них тем же полным высшей, вселенской Любви взором, и толпа, никогда не видевшая подобного остановилась – он сам шагнул навстречу им, и проговорил:

– Возьмите же моё сердце, бедные вы…

Жадные ледовые клыки вцепились в его одежду, легко разодрали, разодрали грудную клетку (ни единого стона не вырвалось из побелевших уст могучего старца) – и вот уже пылает перед ними счастливым, вечным фонтаном Жизни сердце; и тогда все они, так долго не ведавшие этой самой жизни, потянулись к нему десятками, а то и сотнями морозящих губ, каждый хотел насладиться хоть глотком этого света – а сердце полыхнуло подобно Солнцу… И не было уже ледяных фигур – обратившись в счастливо–златистый весенний поток, они, словно пробудившиеся от долгого сна младенцы, устремились вниз по ущелью, едва не сбили с ног Алёшу и Олю – но ребята всё–таки, держась друг за друга устояли, и тут же стали пробиваться к тому месту, где в последний раз видели высокую, могучую фигуру Дубрава. Поток схлынул, и они бросились из всех сил – там ничего не было, и тогда Алёша схватился за раздираемое болью сердце, и проскрежетал:

– Мы ещё посчитаемся! Мерзкая ты колдунья! Сейчас! – в ярости он сжал кулаки, вскочил на ноги, и тут же рухнул обратно на колени. – Прямо сейчас прорвусь ко Вратам! Оля, ты только не возвращай меня – я в себе сейчас такие силы чувствую…

Алёша не договорил, склонил свою истомлённую, увитую седыми прядями голову, и погрузился в Мёртвый мир.

Оля тихо плакала над ним, и ласковые, пришедшие из глубин воздуха слова лились из неё: 

Зима пройдёт, как все иные зимы проходили,И в сердце ты забудешь холода;Всегда со мной – светила нас благословили,И в смерти я с тобой – всегда… всегда… 

* * * 

Погружаясь в Мёртвый мир, Алёша был собран как никогда, он уже знал, что перед ним окажутся ледовые шипы пристани, за которые надо успеть схватиться – так и есть – сразу перехватил, подтянулся. Ещё несколько рывков – вверх, навстречу скрипу перевозящих через море канатов и механизмов; навстречу сцепленным в единую, твёрдую массу, лопочущих всё об одном и том же голосов. Яростно завывал, пытаясь сбить его ледяной ветрило, но Алёша с не меньшей яростью, вцеплялся, скрежетал зубами, выкрикивал исступлённо: 

– Ну уж нет – теперь не избавишься от меня!.. Конец тебе пришёл!..

Его услышали, и тут же смолк тот уже многие–многие годы тянущийся разговор о перевозки уродливых каменных форм с места на место. И, когда Алёша перевалил через край причала, его приветствовал радостный вопль:

– БОГ!!! Он вернулся со Светлого острова! Он принёс Свет нам!..

Ветер сложился ледовым копьём, и, пытаясь столкнуть Алёшу вниз, ударил его в грудь. Он был готов и к этому, обеими руками схватился некую, кривящуюся в воздухе каменную грань – руки были разорваны до кости, на промёрзшие камни обильно стекала, шипела кажущаяся совершенно чёрной кровь – он всё же удержался, и хрипя от засевшего в груди ледяного жала, шагнул вперёд, навстречу стоящим на коленях, с благоговением глядящим на него фигурам. И в них не было ничего такого, чего бы он не ожидал увидеть – острые каменные формы, острые же, треугольные глаза, и только окраска их по преимуществу была того же светло–серого света, что и окружающая местность. Алёша видел и их светло–серый, конечно же изодранный, безобразно кривящийся, тоже конечно светло–серый, отвратительно, мертвенно мерцающий город. Приметил он и «дворец» – более уродливый, несуразный и громадный нежели все иные постройки – казалось что эта громада каким–то образом падает сразу во все стороны, погребает под собою весь Мёртвый мир. С улиц, из лабиринта добычи к пристани тянулись нескончаемые груженые обломками форм носилки, и придатки – носильщики. Одно уродство сгружали на корабли, иное выгружали – всё это промелькнуло перед взором Алёши в одно мгновенье, и он, сжав кулаки, всё быстрее и быстрее, постепенно переходя в бег, устремился вперёд; и он выкрикивал:

– Видите во мне Бога?! Так оставьте же своё бессмысленное существование и прорывайтесь к Воротам! За ними ведь не только мой мир сияет, но и каждого! Там – бесконечность… Оставьте каменные формы, вырвитесь из этой круговерти! Быстрее же! Ведь это так легко – просто оставьте и всё!..

И в ответ он услышал то, что и ожидал – от чего хотелось зажать уши:

– Только после смерти!.. Ты указываешь нам верный путь, но к тому свету мы можем прийти только после смерти!.. Ты наш спаситель…

Алёша, весь пылал, разрывался разными сильными чувствами – он не останавливаясь бежал, и, как казалось ему, без конца всё выкрикивал и выкрикивал одному каменному человеку:

– Верно, я также как и старец Дубрав, должен был бы вырвать своё сердце, и отдать вам его, но… я слишком слаб – видно, я не готов к этому. Нет – я не Бог!.. И что же – оставлять вас в этом мраке?!.. Нет! НЕТ!!! НЕТ!!!!

Он выл это «НЕТ!!!» в беспрерывной, изжигающей ярости; он мчался среди режущих его холодом и своей уродливостью форм – мёртвых и существующих в подобии жизни, он изжигал их своим пламенеющим взглядом. И вдруг оказался у основания «дворца» – основание было совсем тонким, и трещало, и только каким–то чудом удерживало на себе всю эту несуразную, словно бы разорванную в разные стороны громаду. Он завопил: «Я РАЗРУШУ ТЕБЯ, ГАДИНА!!!!» – и всем телом, под оглушительный вопль ужаса, и ещё более оглушительный вой ветра, бросился на эту хрупкую основу. Ударивший ветер был настолько силён, что подхватил бы и унёс исхудавшего Алёшу так же легко, как пушинку, но золотистое сияние Чунга вспыхнуло так сильно, как никогда прежде; и видно было, как мрачный, колдовской дух этого ураганного ветра был поглощён в его сияющую глубину. Чунг окружил Алёшу плотной солнечной аурой, и уже эта аура, подобно трепещущему, любящему сердцу, ударила в основание дворца. Посыпались шипы, многометровые блоки – громада распадалась на части, и действительно – должна была погрести под собою и город, и его окрестности.

Чудесной музыкой грянул глас Чунга:

– А сейчас я подхвачу тебя и буду нести столько, сколько хватит у меня сил…

Он окружил его ещё более плотным сиянием, и вдруг Алёша почувствовал, будто две огромные ладони подхватывают его, подымают в воздух, и среди исступлённых, яростных ударов ветра, среди валящихся откуда–то каменных форм, проносит вперёд и вперёд.