Гром над Араратом - Георгий Григорьянц

Дай-ка карту! Подкрепление, говоришь? Прекрасно, мы его встретим!

Город Нисибин, осажденный римлянами, сопротивлялся недолго и пал через неделю. После грабежей и насилий, устроенных истосковавшимися по сражениям легионерами, все успокоилось, и в теплой безмятежности и блаженной неге солдаты расслабились и забыли прежние обиды. На большой вилле местного богача-мигдона Лукулл с досадой выслушивал известия о постепенном восстановлении Митридатом своей власти в Понте и с тревогой поглядывал на помощника. Помощник командующего, зачитав донесение Фабия, начал возмущаться:

– Они что там, совсем потеряли чувство ответственности?

– Спокойно! – сказал Лукулл. – Фабий никогда не отличался высоким полководческим талантом. В семье Фабиев это наследственное. Меня удивляет другое: куда смотрит Сорнатий? Подготовь приказ о переподчинении Сорнатия и Фабия Триарию. Ему я доверяю больше.

В этот момент в зал, где Лукулл сидел за письменным столом, влетел секретарь:

– Проконсул, из Рима прибыл сенатор Катон и с ним десять человек.

Лукулл встрепенулся и немедленно поспешил на выход. На площади перед виллой он увидел сенатора в тоге с широкой красной каймой, в обуви того же цвета, с золотым кольцом на пальце и десять римских чиновников в белых тогах, стоящих позади него в окружении ликторов с пучками вязовых прутьев, перетянутых красным шнуром и лавровыми листьями, с воткнутой секирой. На площадь подтягивались префекты, трибуны, центурионы и солдаты Лукулла.

Сенатор Катон, лидер сенатского большинства, был человеком строгих нравов и ярым сторонником республиканских идей. Его строгое лицо говорило о готовности к жертвенности и даже смерти ради идеи.

– Приветствую тебя, проконсул Лукулл! – выкрикнул он.

– Приветствую тебя, сенатор Катон! – громко сказал Лукулл.

– Прими поздравления сената в связи с завоеванием Понтийского царства, – продолжал Катон, – и мои заверения, что сенатское большинство всегда будет поддерживать твои начинания во имя возвеличивания Римской республики.

– Во славу Рима! – громко и четко сказал Лукулл.

– Мы прибыли почтить твои победы, и в соответствии с законом республики я привез комиссию сената в количестве десяти человек для устройства дел в Понте.

Лукулл вспомнил о давнишнем своем донесении в столицу, в котором писал, что с Митридатом покончено. Как некстати эта комиссия!

– Полагаю, комиссии будет чем заняться, – неуверенно сказал он.

Вдруг раздался топот строевого шага, и на площадь вышла неполная когорта легионеров – развернутый строй глубиной восемь рядов, все в доспехах и с обнаженными мечами. Лукулл сразу понял, что солдаты устроили представление, но молчал, так как сделать ничего не мог. А солдаты, нагоняя страх на невидимого противника, прокричали свой боевой клич, будто подбадривая воинов, идущих на врага, которого, естественно, не было:

– Vivat mortem!28

Громкий раскатистый звук пронесся по крепости. Все вздрогнули, а солдаты, помахав ради потехи мечами, двинулись строевым шагом на выход с площади. Катон, который был старым другом Лукулла, повернулся к нему с обескураженным лицом. Члены комиссии, ехавшие в Понт для окончательного устройства этой страны, испуганно озирались и переглядывались.

– Сенатор Катон, прошу ко мне! – сказал Лукулл. – Членов комиссии разместят мои помощники.

Устроившись в креслах в одном из залов виллы, друзья молча смотрели друг на друга, потом Катон спросил:

– Лициний, что это было? Неужели знаменитым полководцем помыкают его солдаты?

– Марк, сенат своим постановлением уволил их со службы, и они решили, что я больше не имею права им приказывать.

– Понтийское царство считают в Риме покоренной страной.

– Митридат вновь набирает силу.

– Понимаю, – сказал Катон. – В Риме думают, что страны Азии – легкая добыча и средство наживы. Но я‑то знаю, что ты добился успеха благодаря собственному мужеству и искусству полководца.

– Число моих врагов в Риме множится? – спросил с горечью в голосе Лукулл.

– Твой враг в сенате Гай Меммий. Он трубит, что ты специально затягиваешь войну, чтобы нажиться на ней, и настраивает народ против тебя.

– Кажется, Цицерон сказал: «Если мы хотим пользоваться миром, приходится сражаться».

Катон огляделся и, увидев дорогую мебель, картины и скульптуру, сказал:

– Ты падок на тщеславную роскошь. Клинии застланы пурпурными тканями, кубки и чаши украшены драгоценными камнями!

– Марк, я коллекционирую картины, статуи, чаши, кубки, греческие книги. Надеюсь в будущем привить римской знати хороший вкус.

– Лициний, даже здесь, в Азии, ты, как и дома, склонен к роскоши в быту.

– Я люблю все красивое и необычное, – улыбнулся Лукулл.

Он разлил вино в необыкновенно красивые кубки, увезенные из Армении, и, полюбовавшись игрой солнечного света на золотых гранях, подал один сенатору. Тот отпил терпкое и в меру вяжущее вино, поднял бровь и одобряюще кивнул.

Попивая вино, Лукулл поймал себя на мысли, что понтийский царь Митридат настолько деятельный и неуловимый, что, наверное, никогда не остановится. Ему, Лукуллу, осталось только философствовать. Солдаты не хотят воевать с Митридатом, и, завершая войну, следует признать: злодея не поймать. Конечно, Митридату не откажешь в дерзкой отваге и неукротимой энергии, но все равно Римская республика постепенно подчинит своей власти все окружающие ее государства. Дело времени, и злодей рано или поздно будет повержен – в предыдущих войнах с Римом он терпел много поражений. История – упрямый механизм: все кровавые события повторяются снова и снова. Лукулл отпил из золотого кубка большой глоток и подумал: «У Митридата нет полководческого таланта. Его главная ошибка в том, что не сумел превратить народы, нации и племена своей державы в единый организм с сильной центральной властью во главе. Итог будет закономерным. От Митридата все отвернутся, поскольку он не сможет дать аристократии ни стабильности, ни доходов от торговли. Его ждет бесславный конец».

– Митридата ждет бесславный конец, – сказал он.

– И это будет большой удачей для Рима! – встрепенулся Катон.

– Не обольщайся, если думаешь, что Рим – это навечно. Фундамент уже шатается. У нас, как и в державе Митридата, тоже много проблем.

– Да, Лициний! Стучится в дверь военная диктатура, и кто станет диктатором – вот вопрос! Я как раз проделал весь путь к тебе ради этого вопроса! – воскликнул Катон. – Ты самый известный полководец, который рьяно стоит за республику, и нам нужна твоя поддержка.

– Находясь здесь, в Азии, я отчетливо увидел связи, определяющие ход развития истории, – произнес Лукулл. – Должен сказать, что, в отличие от Митридата, армянский царь Тигран может влиять на исторические процессы, так как к нему прислушивается весь Восток. Например, если Риму грозит диктатура, то встанут вопросы: кого Тигран II примет в качестве диктатора? кому захочет подыграть, перед кем склонит голову? или возглавит сопротивление и объединит вокруг себя всю Азию?

– Мы не можем допустить объединение всех азиатских стран вокруг него!

– Конечно! – подтвердил Лукулл. – Разделяй и властвуй – максима римского сената.

– Вопросы, которые ты ставишь, заслуживают правильного ответа! – Катон с пониманием поглядывал на друга. – Я вижу лишь настоящее, а ты, мой друг, заглядываешь в будущее. Вот Помпей не задается такими вопросами, он просто рвется на твое место, агитируя всех сместить тебя.

– У нас с Помпеем неприязненные