Марина Казанцева - Воздаяние Судьбы

— Конец мира? — проявила осведомлённость Вероника.

— Конец света. — поправила Брунгильда. — Это не одно и то же.

Широким фронтом шла чёрно-синяя волна, а за ней вторая, третья… Тяжёлые клубы наползали друг на друга, подминали и растекались над водой. И вот воды уже не видно — одна лишь чернота глубокая внизу, и только утёс с сосной и древней могилой стоит недвижим среди беснующихся туч. Чёрная кайма внизу вдруг озарилась кроваво-красной вспышкой, задрожала и с чудовищным шипением, испуская искры, стала отступать. Со дна иссохшей реки поднималась волна огня. Мрачное сияние то разрасталось, то оседало, испуская мертвенно-дикий гул, а в чёрно-синих тучах занимался долгий низкий рёв — там что-то перемешивалось, перемещалось, словно готовилось родить чудовище, способное поглотить весь мир.

Из глубины нарастало поистине сатанинское пение — многоголосое, торжествующее, нетерпеливое, кощунственное. Прорвались пронзительные вопли, как будто миллионы ртов, сомкнувшись воедино, издали единой глоткой крик нестерпимой боли. Как будто чудовищная роженица готовилась исторгнуть из дьявольского чрева чудовище-дитя. Мир содрогался, раскачивался, грохотал, ревел, стонал и плакал.

На мгновение всё замерло, потом со змеиным шипением и низким рёвом разошлась середина туч, и показался нос корабля, высокого парусного судна. Величественно-мрачная каравелла наплывала на утёс. За ней показались ещё две, за ними — четыре, восемь, и далее вся панорама, виднеющаяся в прореху туч, оказалась заполнена разнообразными судами. Судно грозно надвигалось, и прошло мимо утёса, едва не задевая его бортом. И тут Веронике стало отчётливо видно, из чего были сделаны его борта — это была плотно спрессованная масса мумифицированных трупов. Рты мёртвых раскрыты в застывшем крике, похожие на палки руки-ноги переплелись, рёбра расплющены — среди них и старики, и женщины, и дети.

Форштевень судна, все палубные постройки состояли из костей, лопатками крыта палуба, вместо снастей — кишки, а вместо парусов — татуированная кожа. На палубе толпятся мертвецы, их толпы напирают волною друг на друга, скрываются, как берег под приливом, и снова катят. Пустые глазницы смотрят множеством холодных нор, а руки тянутся и ищут что-то в промозглом мутном воздухе. Корабли шли мимо, неся с собой, в себе отвратительный груз мертвечины. Наконец, последний проплыл мимо утёса, и море стало вспухать и подниматься, словно хотело поглотить утёс — тяжёлая волна уже ползла к вершине.

Всё море состояло из волос — светлых, тёмных, седых. Волна вскипала шерстью, как пеной, выкидывала кошачьи и собачьи черепа, шуршала шкурами, смердящими останками, катала зубы, как речной голыш. Всё это изливалось у подножия утёса и уходило вглубь.

Море подступало, катя свои бесчисленные черепа, неся волной исполинский океанский лайнер. Его высокие борта составлены из спрессованных ногтей — все ногти всех умерших, какие были в мире. Бесчисленными зубами, как инкрустацией, украшены его борта. Из высоких труб возносится клубами чёрный дым и клочьями расходится над морем. И каждый клок — лик демона с горящими глазами. На палубе идёт веселье — обтянутые кожей скелеты пляшут, пьют, флиртуют. Из шпангоутов сплошными струями стекает мусор — останки благ цивилизации, минутных удовольствий, жвачного инстинкта, пепел иллюзий и каша из мозгов.

Море ушло, остался огненный песок — от горизонта до горизонта. И небо цвета крови, на котором, как на экране, виднелись небоскрёбы. На утёс с натужным скрипом двигалось видение: огромная колесница, запряжённая гигантским волком. Глаза фантастической твари глубоко черны, а зубы скрежещут в нетерпении. В колеснице сидело многорукое божество — оно доставало со дна тележки человечков и нетерпеливо совало в рот, пожирая их со страшной быстротой. За колесницей, как мантия, тянулось небо, сдирая с основания мосты и небоскрёбы, а за плащом небес открылась чернота без звёзд.

— Что это?! — спросила Вероника.

— Это Рагнарёк — конец света. — с печалью ответила Брунгильда. — Так его видели древние. Всё очень неопределённо и очень фантастично. Человек, как говорили они, есть мера всех вещей. Но, кажется, у вас несколько иначе: у вас человек стал вещью. Волк Фенрис есть символ преобладания хищного начала в человеке. Вот это и есть начало конца. Мой сын знал, за что сражался, а ваш военный Молох — машина для переработки мяса. Вы просто исполняете приказы, каждый на своём месте.

Валькирия опустила руки и отошла от края утёса. Видение стало таять и растворилось, остались только молчаливые седые леса, река да свист ветра.

— Я так поняла, вы каждый год в мае специально прилетаете сюда, чтобы полюбоваться на эти картины? — полюбопытствовала Вероника.

— Нет, не всякий раз, а только подходяще случаю. Обычно я посещаю места великих битв.

— Если вы хотите показать мне всю программу, то, может быть, вам стоит знать: мне неинтересно.

— Догадываюсь. — усмехнулась Брунгильда, отходя дальше к лесу. Вероника шла за ней.

Вернувшись к Лысой Горке, директор поспешно спрыгнула с коня и очень обрадовалась, когда он, повинуясь беззвучному приказу, взмахнул своими крыльями и моментально взмыл в тёмное небо, растворившись в нём.

Вероника нащупала завязочки плаща и с облегчением избавилась от него. Оставшись в своём строгом деловом костюме и туфлях, она слегка размяла ноги, прогуливаясь по бестравной верхушке и слегка увязая каблуками в почве.

— Ну, раз экскурсия закончилась, давайте по домам. — бодро предложила директриса.

Валькирия, однако, никуда не торопилась. Она небрежно провела рукой в воздухе, и прямо посреди вытоптанной площадки образовался массивный стол с резными завитками на толстой ножке, а также оскаленными волчьими пастями по четырём углам, возникли также два тяжёлых деревянных кресла с высокими прямыми спинками. На столе образовались две чаши и старинная бутыль. Видимо, колдунья решила продолжить встречу. Делать было нечего — не спорить же с ведьмой! — и Вероника уселась в кресло, ничего хорошего от продолжения банкета не ожидая.

Разлив вино по чашам, валькирия некоторое время сосредоточенно вдыхала аромат букета. Вино и в самом деле было необыкновенно хорошо — Вероника, которая умела ценить качество, признала это. Она не без удовольствия прихлебнула из широкого сосуда, который представлял из себя совершенно антикварную вещь, пряно-терпкий напиток, отдающий одновременно и ночным лесом, и солнечным теплом.

— Что за вино? — спросила она у ведьмы.

— Вы не поверите. — усмехнулась та. — Эту настойку умела бесподобно делать Кривельда, причём из обыкновенных терновенных ягод. Жаль, больше мне не пить его.