Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

— Мира желаю и я. Но только такого, в котором не будет твоего хозяина. Можешь передать ему это. И еще — пусть припомнит, как умер мой отец.

Финголфин говорил спокойно, очень спокойно. Может, это спокойствие и обмануло Гэлторна. Люди его отряда увидели, как вернулся к свите король, как они быстро уехали прочь, а Гэлторн все еще оставался на месте, странно неподвижно сидящий в седле. Наконец к нему подъехали. Лишь тогда стало понятно, что он боится шевельнуться — из-за раны в живот. Кто-то закричал, требуя погони, но Гэлторн простонал сквозь зубы:

— Не надо… я же не посланник… не трогайте их… иначе война…

Потом, переведя дыхание, совсем тихо:

— Я еще хочу увидеть его… дожить… отвезите…

Не надо было ничего объяснять. Он чувствовал, что не должен умирать, не имеет права, не увидев своего повелителя еще раз. А за наивность всегда платят…

Он не терял сознания — боялся, что умрет и так и не попрощается. Страшно хотелось пить. «Я попрошу у него. Тогда уже будет можно… Теперь будет искуплено все. Может, и я смогу уйти, как они, вырваться…» Временами боль отпускала, и тогда он засыпал на короткие минуты, и мыслилось ему, что он идет по бесконечным темным коридорам. «Это Чертоги Мандоса», — думал он, а затем живой мир вновь заполнял его глаза, возвращая к боли.

И, вернувшись, он увидел того, кого не мог не увидеть прежде, чем умереть. Они ничего не говорили друг другу — не нужно было слов.

— Дай мне руку…

— Да.

— Пожалуйста, будь со мной… Я боюсь умирать… там ведь будет еще страшнее… не покидай меня… пока можешь…

Да где же — ТАМ? Он вроде бы дал им свободу, так что уходили они не в Валинор… Или и здесь между строк проступает истина? Та истина, что ничего он им не дал, а просто обманул? ЧТО СМЕРТЬ ВСЕ ЖЕ ДАР ЭРУ, А НЕ МЕЛЬКОРА?

И где же теперь их фэар? Наверное, все же в Чертогах Мандоса, ожидают исцеления от страданий…

Вала молчал, не в силах сказать хоть слово. Рана была слишком тяжелой, и слишком долго его везли, чтобы помочь хоть чем-нибудь. Он взял Гэлторна за руку.

— Не бойся. — Он не узнал своего голоса. — Не бойся. Я не отдам тебя. Они ничего тебе не сделают, как им. Я не отдам тебя.

— Я… не… человек…

— Не говори ничего.

Вала провел по золотым волосам дрогнувшей рукой. Еще несколько минут Гэлторн лежал спокойно. Затем началась агония… Мелькор стиснул его запястья — и боль затопила его. Ему казалось — он сам умирает, страшнее боли было это безнадежное — «не уйти»… Внезапно боль отпустила его — он увидел, как Гэлторн приподнялся на миг и, глядя куда-то в пространство широко раскрытыми глазами, растерянно проговорил:

— Звезды… Дальше была пустота.

Никто не видел, как Мелькор оплакивал последнего из Эллери Ахэ. А он просто сидел ветреной ночью под звездным небом, среди черных маков и молча смотрел на звезды. Он сам вырыл могилу, уложил Гэлторна, как на ложе сна, и долго сидел у холмика свежей земли. Утром, с первыми лучами солнца, сквозь землю пробился росток мака…

Я предполагал, что будет что-то в этом духе. Что-то по-детски злорадное было в этом предании.

Я ни слову не верю. Ну как же можно верить — такому? Это даже не ложь. Это что-то вроде «сам дурак».

И неужели Борондир вправду считает, что если оболгать всех наших героев, то я сразу поверю в доброго Мелькора? Да наоборот! Я не субтильный юноша, который мнит себя страдальцем за что-нибудь и оттого млеет от описания чужих страданий. Я не пресыщенная жизнью дама. Я не верю.

Не верю!

И я скажу об этом Борондиру.

Нынче же вечером.

Только дочитаю до конца.

Если спокойствия хватит.

МАЭТ — ПОЕДИНОК

По исчерна-серой равнине, загоняя коня — вперед, вперед, вперед, — пепел заглушает частый перестук копыт. Серебряная стрела — всадник; лазурный плащ бьется за плечами — на север, на север, на север…

Никто не ждал, что Инголдо-финве, Верховный Король Нолдор, отправится сюда один. Он умел владеть собой. В его лице не дрогнул ни один мускул, когда, во власти белого гнева, Феанаро приставил к его груди острие меча. Сталь легко пропорола тонкое полотно рубахи, и из крошечной ранки выступила капля крови… Так же внешне спокоен был Нолофинве, когда небо над далеким берегом Эндорэ вспороли ярые сполохи пожара, хотя первым понял — горят корабли. И в бесконечную ночь Великого Исхода Нолдор во льдах Хэлкараксэ ни разу не дал он стону сорваться с губ. Даже когда умирала Эленве и Тургон сидел рядом, содрогаясь от глухих рыданий. Она не проронила ни слова упрека — только смотрела печально, большеглазая умирающая птица, смотрела — даже мертвая… Слова были не нужны: виновен был он, предводитель. Но он не повернул назад… Ее могила — там, во льдах. Некому было оплакать ее — не было сил. Холод выжег слезы. Он стискивал зубы и шел вперед, а над его головой зловеще-праздничными знаменами колыхались полотнища ледяного огня. Не позволял себе думать ни о чем, кроме одного: выжить. Выжить, чтобы отомстить.

Выжить — чтобы отомстить… Нет. Выжить — чтобы жить. Чтобы он, Верховный Король, мог вызвать на поединок короля врагов. И решить спор не чужой кровью — своей. Думаю, он не надеялся победить. Он знал, что погибнет. Но он должен был показать врагу, что и тот отнюдь не победитель. Что и ему придется в конце концов платить — самому.

Лишь один раз он дал волю чувствам — когда стоял над телом отца, и слезы, кровавые в отблесках факелов, текли по лицу, и все, все видели это… Он не стыдился своего горя, но гордость заставляла ненавидеть за это Врага едва ли не меньше, чем за гибель отца. И когда Феанаро выкрикнул слова клятвы, меч Нолофинве первым взлетел к небу. Он не клялся вместе с сыновьями Феанаро: он молчал. Но в тот час боль и ненависть пересилили затаенную неприязнь к старшему брату…

…Дробный перестук копыт — на север, на север, на север… Серебряная звезда в колдовском сумраке — Инголдо-финве. Король Инголдо-финве — какая насмешка! Король без королевства, король, чье слово — пепел на ветру… Он не надеялся победить бессмертного Валу; но лучше пасть в бою, чем ждать, пока псы Моргота затравят его, как красного зверя. Ярость, ледяная ярость — холоднее льдов Хэлкараксэ: на север, на север, на север… Конь споткнулся — дурная примета; но король лишь стиснул зубы — вперед… Только кружит в тяжело нависшем над Ардгален свинцовом небе огромный орел — свидетель Манвэ.

Всадник резко осадил коня, спешился — холодный чистый звук боевого рога разорвал мертвую тишину, эхо подхватило слова:

— Я вызываю тебя на бой, раб Валар, повелитель рабов!

Он не слишком надеялся на честный бой; глупо было бы верить в благородство Врага. А потому, когда навстречу ему вышел медленно и спокойно — один, король еще успел удивиться, прежде чем услышал: