Наталья некрасова - Великая игра

Лекарь был почти творцом. А не лекарь ли Творец?

Лекарь — человек, и в то же время он и выше, и ниже. Он — вне. Ему можно то, что человек никому другому не позволит. Он добровольно отдается в чужие руки. Не сродни ли это любовному соитию, в котором один — властвует, другой — покоряется?

Так лекарь властен над болящим.

Так властен над человеком Творец.

Он всхлипнул. Понятно, почему сестра так привязана к нему. Чем она лучше? Она просто женщина, она не понимает, как надо служить богу. Эрион должен понять. Увидеть его служение.

Асгиль встал. С каким-то новым вниманием, почти с любопытством посмотрел на свой живот, на белую гладкую кожу, на игру крепких мышц. Вздохнул, почти восторженно улыбнулся и потянулся за ножом. Зажмурился. Улыбка превратилась в болезненный оскал.

Через несколько минут весь дом вздрогнул от вопля выданного гонгом слуги:

— Молодой господин умирает! Лекаря, скорее лекаря.

По старой, впитавшейся навечно в кровь армейской привычке он мгновенно проснулся и сразу же встал. Хорошее качество. Голова почти с первого же мгновения была готова воспринимать и соображать, и Эрион еще раз порадовался отлично отлаженному механизму своего тела. Несчастные краткоживущие меньшие народы по необходимости вырабатывали способы поддержания своего тела в порядке, кои и нуменорцам нехудо бы перенять. Ежели гордыня, конечно, не воспрепятствует.

Дахарва, распухший со сна, хмурый и плохо соображающий, на негнущихся ногах подошел с тазиком воды. Эрион плеснул холодной водой в лицо несколько раз полными горстями, отфыркнулся и окончательно пришел в себя. И тут до него дошло окончательно.

— Что? — Вопрос прозвучал как-то по-разбойничьи «Чте?» — Роквен Асгиль? Сын господина Дуйлина?

«Брат очаровательной стервочки Мериль?»

— Он. Господин, ради всего святого, побыстрее!

Побыстрее. Весь верхний город казался ему только маленьким чистеньким пятнышком на громадной, расползшейся туше Умбара, но сейчас это пятнышко стало огромным.

— Рассказывай, — бросил он, быстро принимая из рук уже малость пришедшего в сознание Дахарвы сумку с инструментами и необходимым для первой помощи набором медикаментов.

Слуга умоляюще глядел на него. Сглотнул.

— Я не знаю, отчего так вышло, — выдавил он наконец, — но молодой господин пытался покончить с собой. Вонзил себе нож в живот.

Слуге было мучительно стыдно говорить о позоре господина. Это был честный, верный слуга, который знал, что самоубийство — дурное дело.

Эрион крякнул. Дурное дело, конечно, ведь после смерти — ничего нет. Ах, дурак. Ему не лекарь нужен, порка ему хорошая нужна. Ничего, оклемается, отец ему всыплет. А Эрион послал бы парня в армию. Куда-нибудь на восточную границу. Пусть посмотрит на смерть вблизи, тогда научится жизнь ценить, козел молодой.

В доме стояла, как всегда в таких случаях, нелепая суета, плач, крик. Эрион уже научился не слушать и не обращать внимания на этих бестолковых спутников беды. Сначала дело.

Мериль сидела рядом с братом. От одного взгляда на нее становилось легче — она была встревожена, но держалась хорошо. Она делала что умела и ждала лекаря. При виде Эриона она откровенно облегченно вздохнула и улыбнулась. Эрион только тогда заметил круги у нее под глазами и глубокие складки у рта. Наверное, очень переволновалась из-за этого идиота.

А идиот, бледнее беленых простыней, взирал откуда-то из глубин необъятных подушек бездонными и какими-то благостными глазами, влажными от слез. Он чуть улыбался.

«Либо совсем дурак, либо тут что-то не так».

С первого взгляда он понял, что рана несерьезна. От таких не умирают. И человек, намеревавшийся покончит, с собой, так себя убивать не станет. Кинжал не настолько верная штука, как, положим, яд, прыжок с крепостной стены на скалы… мало ли есть верных способов. А такую рану могла бы нанести себе томная утонченная женщина, жаждущая не столько умереть, сколько слышать вокруг себя стоны плач и воздыхания по поводу смерти себя, любимой. Можно еще и чувствительную речь сказать. Вроде как в харадских пьесах «о несчастных влюбленных и самоубийцах». И все рыдают. А после этого можно и не помирать. Незачем уже, все и так поняли, что за сокровище теряют. Можно потом их еще и изводить некоторое время — мол, не ценили, к смерти толкнули, жестокосердные!

— Ну, что же, — со спокойной, хорошо скрываемой злостью занялся раной Эрион, — в другой раз, юноша, если и вправду вознамеритесь свести счеты с жизнью, то вернее будет спрыгнуть с Южной башни. Там внизу хорошие скалы, разобьетесь раз и навсегда и родным лишних трат на лекаря не причините. Можно с петлей на шее спрыгнуть со стены, только порезче. Тогда сломаете шею сразу, долго задыхаться не придется, и личико в гробу пристойно смотреться будет. Могу посоветовать поискать хорошего яду. — Асгиль все так же улыбался, словно бы и не слушая. Он даже не смотрел на Эриона. И лекарь внезапно почувствовал, что раненый напряженно, еле скрывая это, дрожит от каждого его прикосновения, как девственница, впервые отважившаяся отдаться мужчине. Он в панике отдернул руку и оглянулся. Мериль стояла чуть поодаль и, слава Эсте, не поняла ничего. Разве что неверно истолковала его движение.

— Что? Он серьезно ранен?

— Да нет, — взял себя в руки Эрион. — Вовсе не серьезно. В другой раз пусть попросит кого-нибудь помочь убиться. Сам — не сумеет. Тебе не трудно будет приказать приготовить горячей воды?

Мериль кивнула и вышла. Эрион быстро наклонился к Асгилю и зашипел:

— Это что такое? Дрянь, дурак! Ты чего добиваешься? Стыд потерял, харадским грехом полакомиться захотел?

Для нуменорца один намек на харадский грех был нестерпимым оскорблением. Но Асгиль только замотал головой, и из глаз его побежали по щекам слезы.

— Нет, — торопливо, почти беззвучно прошептал он, постоянно поглядывая на дверь, из которой только что вышла сестра — Это не так. Это другое. Вы не человек. Вы выше. Вы почти божество. Я хочу служить вам. Душой и телом…

Он нес что-то еще, но Эрион уже вырвал руку из его холодных влажных ладоней и яростно вытирал ее об одежду.

— Еще раз, — давясь словами, шипел он, — еще раз… посмеешь…

— Твоему слуге можно быть с тобой! Мериль можно быть с тобой! Они оба преданы тебе, они любят тебя! — рыдал Асгиль.

Эрион выдал трехэтажное армейское крайне похабное ругательство и почти выбежал из комнаты.

Но от Асгиля отделаться было не так легко. Юного аристократа не выбросишь из трактира, с ним приходится разговаривать и делать вежливый вид на людях. Разве что прирезать втихую в переулке. Он ходит, как тень, он вечно на глазах, постоянно смотрит, нашептывает.