Людмила Минич - Кровь ниори

В его последнем плане был изъян. Один, но стоил он многого. Ему так нужен еще кто-нибудь, хоть один страж, хоть даже человек. Себя же он опасался больше всех. Как ему нужен был хоть кто-нибудь!

Он кинулся к огню, словно надеясь на подмогу. Но впервые пламя замерло в испуге, будто бы боясь поверить в то, что увидало в сердце человека. Языки тоненько трепетали, держась совсем прямо, точно солдаты, готовые к бою, а не к тому, о чем просил Бритт, ученик Эсээли. Маг отшатнулся от очага, ударил кулаком по стене, не заботясь о глазах и ушах, что, быть может, уже Следят за ним.

– Иль! – простонал без сил от своей вспышки. – Иль! Как ты мне нужен! Сейчас! Иль! Иль!

Он продолжал то выкрикивать, то шептать, точно в бреду, имя стража, не способный остановиться. И вдруг языки пламени резко дернулись, и маг жадно прислушался, отняв руки от стены. Боясь вздохнуть, он некоторое время ловил звуки в пространстве и наконец разочарованно сказал в очаг:

– Показалось… – Развел руками.

Огонь несогласно прыгал на своих поленьях, словно от нетерпения.

– Нет? Не послышалось?

И огонь качнулся вперед всем своим телом.

– Вы тоже слышали? – Маг приходил во все большее возбуждение.

Огонь опять качнулся, теперь уже не так решительно, будто сомневаясь.

– Мне показалось, – пробормотал маг неуверенно, советуясь с огнем. – «Я приду». Его голос. Но это невозможно! Я схожу с ума, как Истарма…. Значит, времени совсем мало!

Огонь беспорядочно засновал в очаге, всем своим видом выражая несогласие с магом, что и вправду, как безумный, забегал по каморке. Шесть шагов туда, шесть обратно. Лицо затуманилось, черты потеряли остроту, но тут же собрались в четкие линии. Он успокаивался, медленно, но верно.

– Это невозможно, – снова сказал он убежденно, не обращая внимания на бунтующий огонь, и тут же прибавил непоследовательно: – Но я буду ждать его. – И объяснил своему пламени: – Если он пообещал на самом деле, то придет. Если нет… все равно это знак, настало время действовать. Надо лишь дождаться похода. Мне он тоже на руку, – с неожиданной жесткостью отрезал он.

Успокоившись, сел на лежанку. Огонь зазмеился вверх в беспорядке.

– Что такое? – настороженно спросил маг. Огонь не раз предупреждал его об опасности, даже спасал.

Некоторое время он прислушивался к треску пламени, всматривался в него до боли в глазах. Наконец произнес:

– Значит, тиган меня больше не жалует. Тем хуже. Тем меньше времени остается. Уследить за мной не так-то просто, – ухмыльнулся он, – но повода упрекнуть себя в неповиновении я не дам. Слишком многое решается для всех. Благодарю тебя! – Он вновь подошел к очагу, погладил огонь, и языки блаженно закрутились в кольца, коснувшись рук мага. – И братьям своим передайте мою благодарность, безмерную, как этот мир. Вы все – мои братья.

Пламя радостно метнулось в дымоход, спеша передать это тем невеселым языкам огня, что прыгали в большом очаге гораздо выше, в богатых покоях, вяло пытаясь согреть Главного тигана и слушая его неуемное ворчанье, что он всегда выбрасывал в очаг, лишь только оставался один после долгого дня или ночи. Огненные луини в покоях Истармы шарахались от своего хозяина, страшась того неизвестного, неправильного, что он носил внутри. Они рвались изо всех сил, всем естеством стремились к братьям, в каморку в западном крыле, у самой башни.

Сегодня вечером, как и каждый день, Главный тиган поднялся в западную башню, старейшую во дворце и потому почти заброшенную. На самом верху находилась комнатка со множеством небольших окошек. Знаменитый птичник, предмет тайной гордости Истармы, то, благодаря чему его колдовская слава росла все больше. В свое время он снисходительно поглядывал на тех, кто пытался подхватить его новшество, не опасаясь, что хоть кому-нибудь повезет.

Секрет его успеха был надежно спрятан в потайной комнатке его личных покоев, вход в которую не ведом никому. Почти истлевший свиток с полустершимися письменами «О приручении птиц и зверей» был переписан им собственноручно, многие неразборчивые места дополнены позже им же после многочисленных проб и ошибок. Но результат превзошел все ожидания. Того книжника, что добровольно отдал свое сокровище, надеясь на пощаду, уже давно нет на свете, а птичья почта существует по сей день, и создатель ее – Великий Истарма.

Два немых старых птичника уже шесть лет взращивали своих питомцев в замке. Лишь им одним тиган доверял в руки бутылочки со «снадобьем птичьей верности». Истарма до сих пор называл его так же, как сказано в рукописи. Секрета же самого снадобья не раскрывал никому, как и остальных своих тайн. Для секретов существовала тайная комната, в которой Истарма собственноручно смешивал порошки и соки разных трав, толок камни и кости, не доверяя в этом никому.

Уже на крутой башенной лестнице он почувствовал озноб. День выдался прохладный, и ветер гулял в пустых узких переходах, проникая в мельчайшие щели. Истарма закутался в теплый, подбитый мехом плащ до самого носа, но не отступил. Вот уже шесть лет, каждое утро и каждый вечер, как бы ни звали дела, он поднимался в башню. И такая предусмотрительность не раз оправдывала себя. Тайное знание дает власть большую, чем даже деньги. Главный тиган понял это давно, и свою возможность узнать что-либо раньше, чем кто-нибудь другой, лишь на день или даже Час он использовал всегда.

Караульные расступились, отдав честь. Дверь, скрипнув, отворилась – его ожидали. Птичник замер, почтительно склонившись, но Истарма, по привычке не замечая его, направился к особой клетке, без верха. Четыре серые птицы, пойманные в нее как в кормушку, тотчас же были пристегнуты крепкой цепочкой к стенкам клетки за кольца на ножках. Птичники лично отвечали за сохранность присланных птиц, пока Главный тиган не прочтет все послания. Затем пленников пересаживали в тесные клетушки у стен. Там они отъедались излюбленного корма и ожидали новой участи. У второй стены приютились другие клетки, более просторные, с орущим и пищащим молодняком, что еще не ведал того, какая участь и честь ожидает их слабые птичьи тельца.

Всего четыре птицы. Тиган поморщился. Маловато вестей. Колдунов-найюмов упустили везде. Еще цикл назад тиган взбегал на башню четыре или пять раз в день, дожидаясь радостных вестей, однако… Их и теперь еще ищут и тут и там, но послания приходят редко. Нет нужды повторять и так уже сказанное, без всякой пользы беспокоя своего тигана. Последняя надежда почти умерла с приездом тэба Симая, но каждый раз, когда Истарма распутывал очередное послание, ему так хотелось верить в невозможное, что руки подрагивали от нетерпения.

Он неловко, резко дернул нить, чрезмерно сильно примотавшую посланье, и лайв заверещал у него в руках, но тиган лишь еще яростнее повторил свою попытку, не обращая внимания на птичьи крики. Нить запуталась окончательно, и Истарма, недолго думая, с хрустом вывернул лапу. Птица застонала и обмякла, потом задергалась, забила крыльями. Птичник подбежал и принял испорченного лайва, оглядел его внимательно. Теперь ему дорога не в клетку, а на городскую помойку. За спиной у тигана, внимательно изучавшего знаки на ткани, старик, недолго думая, свернул птице шею. Вытер как-то вдруг заслезившийся глаз. Он выкармливал их с сереньких птенчиков, по-своему привыкал к каждой из них, давал имена, которых никто и никогда не слыхал. Он не позволял им мучиться более чем положено.