Маргарет Уэйс - Драконы зимней ночи

С презрением посмотрев на рыцарей, Китиара обняла Ская за шею, гладя и успокаивая его. Она не спешила: пусть видят, что она их не боится.

Рыцари неохотно убирали мечи в ножны.

Вызывающе рассмеявшись, Китиара вскочила в седло.

– Счастливо оставаться, Лоранталаса!

И, взмахнув Копьем, Китиара послала Ская в полег. Синий гигант развернул крылья и легко взмыл в небо. Направляемый твердой рукой Китиары, он проплыл прямо над головой Лораны.

Подняв голову, эльфийка посмотрела прямо в красные огненные глаза. Мелькнула разрубленная, покрытая засохшей кровью ноздря и страшная, свирепо ощеренная пасть. Китиара уверенно сидела на его широкой спине, между громадными крыльями. Солнце играло на синих чешуях ее лат, на острых шипах драконьего шлема… и на жале Копья.

И вдруг Копье закувыркалось в воздухе, выпав из затянутой в перчатку руки Повелительницы. Лязгнув о камни, Копье упало прямо к ногам Лораны.

– Забирай! – звенящим голосом крикнула Китиара. – Еще пригодится!

Синий дракон поймал воздушный поток и скрылся из глаз, растаяв в солнечном сиянии…

15. ЧЕРТОГ ПАЛАДАЙНА

Зимняя ночь была темна и беззвездна. Ветер, превратившийся в сущий шторм, гнал снег пополам с дождем. Порывы его, подобные стрелам, ощущались даже сквозь латы. Стражу не выставляли: любой, заступивший на пост на бастионах Башни Верховного Жреца, рисковал застыть насмерть.

Но нужды в дозоре и не было. Весь день, пока не село солнце, рыцари всматривались вдаль, но никаких признаков возвращения вражеской армии так и не обнаружили. И даже после наступления темноты на горизонте зарделось всего несколько огоньков.

В эту зимнюю ночь под завывания ветра, подобные крикам умирающих драконов, Соламнийские Рыцари хоронили убитых.

Тела их отнесли в пещерную усыпальницу глубоко под фундаментом Башни. Последний раз ее использовали много столетий назад – еще в те времена, когда Хума принял на близлежащей равнине свой последний и самый славный бой. Древняя усыпальница, скорее всего, так и осталась бы позабыта, если бы не любопытство кендера, который ее и обнаружил.

Когда-то ее охраняли, а за гробницами бережно ухаживали. Время, однако, не миновало даже мертвых, ушедших в безвременье. Каменные гробы обросли за века слоем тончайшей пыли. Но даже когда се смахнули, прочитать надписи на каменных плитах так и не удалось.

Усыпальница издавна называлась Чертогом Паладайна. Разрушение Башни не коснулось этого большого прямоугольного зала, расположенного глубоко под землей. В него вели тяжелые железные двери, украшенные знаком Паладайна – платиновым драконом, древним символом смерти и возрождения. За дверьми была узкая каменная лестница, ведшая вниз. Рыцари принесли с собой зажженные факелы и вставили их в ржавые скобы по стенам.

Каменные гробы давным-давно погребенных выстроились вдоль стен. Над каждым была прикреплена железная дощечка с указанием имени рыцаря, его рода и даты гибели. Проход, тянувшийся посередине, между рядами гробниц, вел к мраморному алтарю. В этом-то проходе, в самом центре Чертога Паладайна, рыцари сложили наземь тела погибших.

У них не было времени высекать из камня гробы. Все знали: армия драконидов скоро вернется. Нужно было использовать передышку для восстановления пробитых стен, а не на устройство последних пристанищ для тех, кому было уже все равно.

Длинными рядами лежали павшие Рыцари в Чертоге Паладайна, упокоенные на холодных каменных плитах, завернутые в древние пелены, заменившие саваны: их тоже некогда было шить. Каждому положили на грудь его меч, а под ноги – кому вражескую стрелу, кому коготь дракона.

Когда все тела были внесены и уложены в залитом факельным светом Чертоге, уцелевшие Рыцари окружили кто друга, кто товарища по оружию, а кто и брата. И только тогда, в тишине столь глубокой, что явственно слышны были удары сердец, в Чертог внесли три последних тела. Их несли на носилках, в сопровождении торжественного почетного караула.

Если бы все совершалось согласно предписаниям Меры, пышная церемония затмила бы иные королевские похороны. У алтаря, облаченный в церемониальные латы, стоял бы сам Великий Магистр. А рядом с ним – Верховный Жрец, окутанный поверх лат белыми одеяниями жреца Паладайна. Был бы здесь и Верховный Судья, и его доспехи покрывала бы черная мантия вершителя справедливых законов. Алтарь же был бы увит розами, а на нем сверкали бы золотом изображения Зимородка, Меча и Короны.

Но сегодня у алтаря стояла всего-навсего молоденькая эльфийка в замызганной, измятой и окропленной кровью броне. А рядом с ней – старый гном, сгорбившийся от горя, и кендер, с чьей мальчишеской рожицей так не вязалось выражение скорби.

А единственной розой, украшавшей алтарь, была засохшая черная роза, найденная в вещах Стурма Вместо символов Рыцарства подле нее лежало Копье в черных сгустках спекшейся крови.

Почетный караул приблизился к алтарю и благоговейно опустил тела наземь.

Справа покоились изрубленные останки государя Альфреда Мар-Кеннина; милосердные руки задрапировали их белым холстом. Слева лежал государь Дерек Хранитель Венца; он тоже был укрыт с головой, ибо улыбка, запечатленная смертью на его лице, была слишком страшна.

Посередине же покоился Стурм Светлый Меч, и его лицо было открыто. Он лежал в доспехах – отцовских доспехах, в которых ему суждено было пасть. Остывшие руки, сложенные На груди, держали древний меч, тоже завещанный ему отцом. А на пробитой груди лежало украшение, смысла которого никто из Рыцарей не ведал.

Это был Камень-Звезда, поднятый Лораной из лужи крови. Камень был темен; его мерцание затмилось, пока Лорана держала его в руке. Тем не менее, глядя на меркнувший Камень, Лорана многое поняла. Так вот, значит, каким образом разделили они тот сон о Сильванести. Понимал ли Стурм могущество Камня? Чувствовал ли нерасторжимость уз, связавших его с Эльханой?.. Вряд ли, печально сказала себе Лорана. Эльфы привыкли считать, что людям попросту не дано… А впрочем… Грустно и бережно опустила она Камень Стурму на грудь, скорбя о темноволосой эльфийке, которая наверняка уже знала, что сердце, против которого мерцал потускневший Камень, остановилось навеки.

Почетный караул отступил прочь. Склонив головы, Рыцари молча стояли так некоторое время. Потом повернулись к Лоране.

Ах, какую речь следовало бы теперь произнести, какие славные деяния вспомнить!.. Но долго-долго слышалось в тишине только приглушенное всхлипывание старого гнома, да Тассельхоф, отворачиваясь, жалко шмыгал носом. Лорана смотрела в умиротворенное лицо Стурма… и не могла выговорить ни слова.