Тамара Воронина - Приносящая надежду

А что, не идет?

Нет.

она не хочет тебе помогать. из вредности.

Тогда дай ты.

еще чего. я жадный.

— Мне и правда плохо, Лена, — пробормотал Гарвин. — Я не знаю, что он сделал. Ведь тебе достаточно только захотеть мне помочь.

Голубизна его глаз туманилась, уплывала, бледнела, лицо было совершенно бескровным. Он держался на ногах только потому, что опирался на Лену, и с каждой секундой становился все тяжелее. Ну получите вы у меня!

Гарвин облегченно вздохнул — сила пошла. А почему не шла? Потому что Лена загнала ее поглубже вместе с желанием убить? Или что-то другое? За себя она совершенно не боялась, да и за друзей, в общем, нет, но вот что у мага такой зоркий взгляд, что позволил рассмотреть не только пятно некромантии, но и ее эльфийский оттенок, Лену пугало. Он явно в одиночку удержал их всех, а в могуществе Гарвина Лена перестала сомневаться давно. Он сильнее Гарвина? Он сильнее Милита. А Владыки?

— Мы готовы, — отрапортовал Маркус, не без тревоги поглядывая на Гарвина. — Пусть пса отпустят, а то он до сих пор встать не может.

— Не уходи, Аиллена, — наконец подал голос маг. — Прости. Или накажи. Мы обычные смертные, нам не всегда понятны мотивы Странников. Если тебе нужен некромант, значит, тебе нужен некромант. Я не подумал об этом. Прости. С ним все будет в порядке. У нас есть очень хороший целитель, он уберет все последствия моей магии.

Лена покосилась на своих — они усиленно кивали, пользуясь тем, что эльфы уперли взгляды в землю и искренне каялись. Гарвин чуть-чуть сжал пальцами ее плечо. Шут прикоснулся к руке.

— Перед Гарвином извинись, — сварливо потребовала Лена. Эльф покорно произнес:

— Прости меня, брат. Я приму от тебя любое наказание.

— Кто я такой, чтобы тебя наказывать? — самокритично спросил Гарвин. — Я жив, и ладно. Ты назвал меня братом, этого достаточно.

— Хорошо, — решила Лена. — Мы пойдем с вами.

У эльфов оказались лошади, да такие, что Лена залюбовалась, а Маркус восхищенно ахнул. Транспорт, конечно, предложили им — дорога далека. Лена не стала отказываться: она давно не ездила верхом вместе с шутом, а этот способ передвижения ей ужасно нравился. Шут взлетел на коня, едва коснувшись его крупа (здесь тоже ездили без седла, но на толстых-претолстых попонах), Милит посадил Лену перед ним. Гарвина слегка покачивало, но идти ему было бы еще труднее. Эльфы, оставшиеся без лошадей, бежали рядом, легко, без напряжения, без спортивной стремительности — ну способ передвижения не хуже других. Лена уже знала, что эльф способен так рысить сутки напролет без остановок — ни есть, ни пить, ни даже у кустиков не притормаживать. Лошади рысью — и эльфы рядом, ничуть не отставая и не забегая вперед, даже еще переговариваясь между собой. Они умели держать дыхание. Лена завистливо вздохнула и устроилась поуютнее, прислонившись к шуту. Он держал поводья одной рукой, второй обнимал Лену — не по необходимости, просто из удовольствия.

— Больно?

Он посмотрел на свою руку.

— Почти нет. И правда через пару недель все пройдет. Я еще поиграю тебе на аллели.

— Мне страшно будет вспоминать, что с тобой сделали из-за нее.

— Почему? Это ведь прошло. Что ж теперь, если меня в детстве отец за украденный компот выпорол, мне всю жизнь на компот смотреть нельзя? А если бы ты это видела, то возненавидела бы компот?

— А ты воровал компот?

— И мед. Я любил сладкое. Очень любил. Меда мог слопать целую плошку. Другой бы кто заболел, а мне еще хотелось. Наверное, рос слишком быстро. Я такой длинный был, тощий, как прут. Вот прутом мне и попало, когда отец меня поймал у мельницы, где я компот уничтожал. Два дня потом ел стоя. Ох братья и потешались!

— А ты?

— Что я? Отец правильно сделал. Воровать-то зачем? Можно было и попросить, дали бы. Мы не бедно жили, совсем нет. Знаешь, показатель жизни крестьян — наличие обуви. Я босиком бегал, только если очень хотелось. У меня всегда были удобные и мягкие башмаки, даже когда нога быстро росла, отец следил за тем, чтоб сапоги не становились мне малы. Мы были добротно одеты, хорошо ели, отец привозил с ярмарки подарки — украшения для матери и Лини, всякие безделицы типа дорогого кинжала для братьев, игрушки затейливые для меня. Я любил головоломки, так у меня всякие были. И еще такие игрушки, из которые можно было собирать разные фигуры, или мебель игрушечную, или дома разные. А такие всего лишь разные плашечки с выступами и выемками…

— Конструктор «Лего».

— У тебя тоже такие были? — обрадовался шут.

— Нет. Когда они у нас появились, я была уже взрослая. У меня другой конструктор был, из него можно было собирать… разные машины. Или мебель. Если честно, я только стул хорошо собирала, остальное было сложно для меня.

— Врешь ты все, просто ленилась. Ну вот, я мог не воровать мед, а прийти к матери и попросить. Она ж понимала, что я расту.

— А ты не просил, потому что мать давала неохотно?

— Она нормально давала. Лена, она обо мне заботилась, как нужно заботиться о мальчишке. Следила, чтоб я мыл уши, вовремя стригла, кормила, стирала одежду и штопала носки… они на мне просто горели. Она шутила, что я такой худой, что все костями протираю. Просто около матери почти всегда была Лини, а она уж не упускала случая назвать меня обузой, проглотом или еще как, вытянуть пониже спины чем придется — веником, тряпкой… ложкой по лбу стукнуть. Я старался ее избегать. Женщин ведь надо уважать… А вот с братьями я даже дрался. Представляешь — мне десять лет, а я на взрослого мужчину с кулаками кидаюсь.

— Они тебя били.

— Естественно. Когда я нарывался. Отец тоже порол иногда, но нечасто, только за дело. Как-то я зачитался и умудрился волка не заметить, он трех овец задрал, когда я соизволил от книги оторваться. Потом одно мясо ели, чтоб не испортилось. Лето было жаркое… Отец меня тогда крепко выдрал, и поделом. И книжку отобрал. В наказание. С тех пор я никогда не выносил книг из дома. И более бдительного пастуха было не найти.

— Отец учил тебя драться, чтоб ты не чувствовал себя совсем уж бессильным против братьев?

— За это он мне по шее мог дать. Учил держать себя в руках. Говорил, что не всегда в жизни люди будут ко мне расположены, и если всякий раз, услышав насмешку или грубость, я буду лезть в драку, то долго не проживу, если не зарежут, то повесят за усердие. Только знаешь… Все равно мне дома было лучше. Когда ушел, почувствовал себя не только свободным, но и очень одиноким. И так до тех пор, пока не встретил тебя и Маркуса. Вот странно, правда? Можно подумать, что дома у меня были любящие родственники и близкие друзья. Но когда я ушел, словно порвалось что-то. Я перестал быть ребенком, наверное. Рано, конечно. Столько лет потом бродил… или бродяжничал, как хочешь, назови. И воровать научился тогда.