Михаил Белозеров - Нашествие арабуру

Ознакомительный фрагмент

— Известное дело, за кого! За господина Минамото! — и Ваноути даже приосанился и колесом выпятил сухонькую грудь. При этом в его черных, как угли, глазах мелькнула былая удаль.

— Ага! — еще более изумился Натабура.

Вот в чем причина. Он вполне мог быть убийцей кого-то из моей родни, подумал он, но не испытал никакого гнева. Не было гнева — одно безразличие к прошлому, ведь настоящее совсем другое и враги другие, а проблемы новые.

— Ну и что там, в ущелье? — нетерпеливо спросил Язаки, который вовсе не подозревал, о чем думает Натабура. К тому же он решил, что Ваноути большая фигура, раз остался живым.

— Как чего? — переспросил Ваноути таким тоном, словно только глупый мог задать подобный вопрос. — Всех и положили до единого.

— Да, много там было наших, — согласился Натабура, смиряясь с очевидностью.

Он вспомнил, как сам бился в последнем морском сражении и как его выбросило море на берег удивительной страны Чу.

— Я им кричу: «Не так, не так! Вяжите солому к рогам!»

— Ну?.. — спросил Язаки. — А зачем солома?

Ваноути глянул на него, как на дикаря:

— Зажгли и пустили с горы целое стадо. А придумал все это я! Я ведь с детства с коровами возился.

— Да ты что?! — изумился Язаки. — Ну ты, дед, даешь! Ты герой!

— Никакой я не герой, — скис вдруг Ваноути. — Герои, они вон по городам живут в сытости и тепле, а не мыкаются в старости в ветхой хижине. Да теперь уже все равно, чего жалеть.

И они остановились. Дорога пропала. Только что была под ногами, и вдруг — нет. Да и лес поменялся: вместо разлапистых дубов и язей сплошной стеной темнели стволы гёдзя[56]. Солнечный свет впитывался в ее кору, ничего нельзя было толком разглядеть.

Вместо ровной поверхности возникли какие-то холмы, усыпанные иголками. А воздух стал смолистым и таким густым, что двигаться в нем приходилось с заметным усилием. Началось, невольно подумал Натабура. Сейчас полезут хонки, хотя слово давали помогать. Хонки всегда селились в таких местах. Но он ошибся — лес на удивление оказался пустой, без духов и демонов, что было удивительно.

— А где река? — с беспокойством спросил Язаки и оглянулся на друга.

— Река? — переспросил Натабура, думая о своем. — Откуда я знаю. Была река. Дед, где река?

— Была, — покорно согласился Ваноути. — А теперь нет.

В его словах слышалась какая-то странная подоплека происходящего, которую дед чувствовал, но не мог выразить. Все это можно было отнести на старческую забывчивость, если бы не ситуация, в которой они находились. Действительно, подумал Натабура, а куда делись озера, в которых плавали глупые, сонные караси, где горбатые мостики в зарослях декоративного тростника с бордовыми головками? Где все это? Где острова, на которых стояли императорские золоченые беседки и качели? А храмы? Где эти маленькие уютные здания с зеркалами внутри, у которых при входе вечерами зажигались бумажные фонарики? Где? Я даже помню, как здесь звучала музыка и танцевали люди. Вместо этого непонятные холмы, усыпанные сосновыми иголками, ямы, канавы, словно здесь кто-то искал сокровища, все заброшенное, забытое, незатейливо обихоженное природой. Слишком все хорошо, думал он. А так не бывает, и до столицы дошли, и с арабуру играючи расправились.

Задумавшись, он ткнулся в замершего Язаки. Ваноути тоже словно врос в землю. Даже никогда не унывающий Афра и тот смутился и спрятался за Натабуру.

Перед ними чернела рыхлая выворотня. Она находилась как раз меж холмов, и легкий дым, нет, скорее, не дым, а странная копоть, словно нагретая солнцем или внутренним жаром земли, хлопьями поднималась к вершинам гёдзя и растворялась в голубом небе. А еще одуряюще пахло лесной земляникой — так сильно, что слегка кружилась голова. При чем здесь земляника? — успел подумать Натабура и вдруг заметил, что черный столб качнулся в их сторону и принес с собой густую волну земляничного запаха. Он едва не присел. Нет, не может быть, подумал он. Неужели это оно? Разве это заколдованный лес? Это всего лишь старый, заросший императорский парк, и сейчас мы выйдем с другой его стороны, найдем капитана Го-Данго и все узнаем, узнаем, зачем он нас вызывал, и что готовится, и будем ли мы воевать, хотя в последнем даже сомневаться не приходится.

— А пахнет-то, пахнет… — прошептал Язаки и пошел, пошел словно завороженный на зов.

Натабура едва успел ухватить его за руку:

— Стой!

— Уйди! — Язаки вырвался.

— Да стой же! — Натабура уже крепко держал его.

— Ксо! — Но Натабура ухватил его за талию.

Силен был Язаки, и они несколько мгновений боролись на краю черной выворотни, в которой шевелилась земля. Потом Натабура сделал то, что никогда бы не сделал с другом: резкий удар в шею лишил Язаки сил, и он упал на колени, закашлялся до хрипоты, но все равно пытался ползти. Одной рукой он даже коснулся копоти. У Натабуры не было времени, чтобы посмотреть на последствия этого поступка, да и он боялся это сделать, а только оттаскивал Язаки в сторону.

Вдруг Ваноути, который до этого спокойно стоял у сосны, произнес загробным голосом.

— Я тоже люблю лесной запах… не надо… не надо… проявлять малодушие, — и сделал шаг к поляне.

— Стой! — Натабура изловчился и ухватил и деда.

Дед взглянул на него бессмысленными, как у пьяного, глазами:

— Каждый человек пытается найти оправдание, чтобы жить! — выдал он, рванулся и оставил в руке Натабуры клочок ветхой ткани кимоно.

Натабура отбросил Язаки подальше и дернул Ваноути за ногу. Легок был дед Ваноути и поэтому отлетел к подножию холму, как сучок, а толстый слой хвои смягчил падение. После этого Натабура занялся Язаки, который, как червяк, упорно полз к черной выворотне. Он взвалил друга на спину и потащил прочь. Хорошо еще, что Афра был послушным и никуда не совался, а то у Натабуры не хватило бы сил справиться со всеми.

— Идем, — Натабура взглянул в умные глаза Афра, — охраняй нас, охраняй!

Афра все сообразил. Шерсть на загривке у него встала дыбом, в горле родилось тихое ворчание, и он заходил, заходил вокруг, выискивая противника и одновременно не спуская с хозяина взгляда. Затем взлетел, сделал круг над соснами и опустился рядом. По его реакции Натабура понял, что ничего им пока не угрожает, кроме выворотни.

Отступили они в лучших традициях дзэн, ибо обстоятельства требовали податливости, внутренней стойкости, а не упрямства. Взобрались на холм, поросшим соснами, кустарником и бурыми поганками, и огляделись: со всех сторон чернели рыхлые выворотни. И здесь, и здесь, и там — на соседней поляне, и еще дальше — между холмами, и даже позади, где, по идее, их и не должно было быть — вдоль тропинок, а стало, вроде бы, даже больше.