Танит Ли - Героиня мира

— Да, — ответил он, — если не можешь ничего поделать, убиваться над этим бессмысленно. — Черты его лица заострились, как будто оно вышло из-под руки резчика и лишь затем ожило. Он обратил взгляд прямо на меня. — Мы едем не просто на бал. Танцы — только предлог. Ты впервые встретишься с Реткой. Интересно, какое мнение ты о нем составишь. — Эти слова были произнесены в такой задумчивости, что я поняла: это не особенно важно, мое мнение о человеке никого не интересует.

— Ретка?

— Мы говорили о нем и раньше, но имени я не называл.

И правда. Я тут же догадалась, кого он имеет в виду. Фенсер заходил по комнате, не видя ее.

— Через месяц, а может и раньше, Крония окажется в руках Кристена Карулана.

— Он собирался стать императором.

— К этому времени он добьется своего. Я точно не знаю, имею ли я право сообщать тебе об этом. И что он значил для тебя…

— Ничего не значил, — сказала я.

— А этот узаконенный брачный союз, который не является настоящим браком… наверное, сердечное преподношение? Ты заключила его с Каруланом, разве нет?

— Ради его удобства.

— А что тебе досталось при дележе добычи?

— Мне не… он оказывал мне покровительство. Не знаю. — Вся эта путаница пугала меня и наводила скуку, прошлое не совсем еще превратилось в Тень, но славным уже никак не казалось.

— Значит, он использовал тебя, а ведь судя по твоим словам, он тебе не особенно нравился. Арадия, ты живешь как во сне. А кто-нибудь из нас существует для тебя на самом деле?

— Ты.

— Нет, звучит неубедительно, — сказал он. И, отвлекшись от своих мыслей, увидев меня, добавил: — Кого же ты видишь, когда смотришь на меня? Не сомневаюсь, замечательного человека, об этом говорят твои глаза.

Я не сумела ничего ответить ему, но эти слова меня обидели. Я засыпала себя вопросами; мне показалось, что основы всех моих чувств находятся под угрозой. Он обвинил меня, сказав, что я его не знаю и вдобавок принимаю за другого человека. Так ли это? Он уже углубился в книгу, но я подошла к нему и, глядя на него через стол, сказала:

— Кого и что ты видел, глядя на нее?

— На нее? На кого?

— На Илайиву. Теперь ты видишь ее, когда смотришь на меня. Ведь и это правда, не так ли? Но что она собой представляла? Со мной она была холодна как лед. Она попросила прощения за то, что не любила меня, в тот день, когда покончила с собой. А теперь ты делаешь то же самое.

— Не люблю тебя, — проговорил он. — Я люблю даже воздух, которым ты дышишь. — Он потянулся через стол и схватил меня. — Маленькая красивая кошка — вот ты кто. Глаза твои и кожа… когда я вхожу в комнату и вижу там тебя, как будто вспыхивает свет. Ну, поверь же мне. — Он так и не выпускал меня из рук. Я ждала. — Глядя на тебя, я вижу вовсе не Илайиву. Тогда я потерял всякий ум от желания овладеть чем-то недостижимым. А потом она превратилась в символ всего происшедшего. Из-за того, как она умерла.

— Ей не было нужды умирать. Она сама так решила.

— Ах, не суди жестоко, малышка. Ты же не знаешь. Ты ощущала только исходивший от нее холод. А ей приходилось в нем жить. Она так и осталась монахиней, посвятившей себя богине.

Я подождала еще, но мы оба уже погрузились в долгое молчание. Он приласкал меня и выпустил из рук.

Тогда я спросила:

— Какое отношение имеет к нам Кристен Карулан?

— Никакого. Но можно с уверенностью сказать заранее: как только он займет императорский трон, все договоры будут разорваны на кусочки. Крония опять восстанет ото сна и попытается чем-нибудь поживиться. А Кристен Карулан — стратег и воин. Он знает, как нужно действовать.

— Опять война, — глухо пробормотала я. — Но на этот раз она, конечно, будет происходить где-нибудь вдали.

— А тебе не кажется, — вкрадчиво произнес Фенсер, — что, приступив к разделке блюда на порции, Карулан не успокоится, пока не заполучит всего?

Мне вспомнились слова Воллюс насчет перекраивания мира и участи, постигшей торт.

— Война затронет все страны, примыкающие к Темериду, — сказал Фенсер. — Карулан попытается прогрызть себе дорогу на Восток. Я ничуть не удивлюсь, если он уже урвал пару кусков у экватора. У Тулии нет ни малейших шансов избежать войны. Слишком уж удобная стартовая площадка вышла бы из нее.

— Сколько пройдет времени, прежде чем…

— Можно примерно подсчитать. Только время и отделяет нас от этого. Год? Китэ необходимо обрести независимость прежде, чем Карулан успеет сюда добраться.

Тулия со своим жирным королем вольна поступать как ей угодно, захочет — пусть сражается, а нет — пускай сдается. Но если Кирения и Китэ, не имея права собственного голоса, окажутся втянуты в эту перебранку, им не миновать увечий и гибели. Арадия, в этой маленькой элегической деревушке среди элегической нищеты… люди и так еле-еле сводят концы с концами. Представь себе, что с ними станется, когда произойдет вторжение, когда Саз-Кронианская империя и Тулия вцепятся друг другу в горло, а пол-Темерида у них за спиной утонет в дыму.

— Ретка — предводитель, за которым ты последуешь, чтобы добиться свободы для Китэ.

— Его мать — киренийка, отец — тулиец. А бабушка по материнской линии — восточная принцесса из Тараса с зеленовато-черными волосами. Так он ее описал.

— Ты повстречал его в доме у Мейи?

— О нет. Но там я услышал о нем. А познакомился с ним здесь.

— Дело освобождения Китэ означает для тебя искупление грехов, — сказала я. У меня одеревенели губы, язык с трудом ворочался во рту. Я пристально глядела в окно на сад, на изогнутый дугой берег моря, пытаясь привыкнуть к мысли о том, что это и есть Китэ, о котором мы вели речь и которому так необходимо обрести свободу.

— Мне вовсе не следовало говорить тебе об этом, Арадия. Что значит искупление грехов? Я хочу справедливости, и не важно, откуда она возьмется. Не важно, каким образом можно ее добиться от этих обрюзгших, нечистоплотных королей, от ненасытных империй. Да, верно, Зулас Ретка — человек, от которого в основном зависят грядущие события. Ты перестанешь в этом сомневаться, как только увидишь его.

— Я выслушала тебя и уже не питаю ни малейших сомнений на этот счет.

Тут я заметила, что он смотрит на рисунок, который я сделала, просто чтобы отвлечься, ведь здешние жители очень бедны и подобные вещи им ни к чему. Один из обычных для меня рисунков: две девушки беседуют друг с другом, стоя среди смоковниц, оплетенных вьющимися растениями, а возле их ног лежит ручной лев.

— Мир видится мне иначе, — сказала я. — И я знаю, он совсем не такой.

— А ты переделываешь его, пытаясь изменить к лучшему, — отвечал Фенсер, — и я стремлюсь к тому же. Если боги что-нибудь и создали, они оставили слишком многое на волю своего детища. Оно превратилось в монстра. А мы ломаем форму, послужившую при отливке, и начинаем сызнова.