Юлия Морозова - Телохранитель для мессии (Трилогия)

Цепкий взгляд карих глаз. Кряжистый, серьезный. Положительный. Окладистая борода, русая пополам с сединой. В поведении ни унции спеси, но и ни капли заискивания – все та же степенность.

– Платье. – Мои пальцы затеребили тощий кошель.

Голос лавочника неожиданно потеплел.

– Зазноба?

– Сестра, – мотнула головой я.

Мужчина, кряхтя, поднялся с табурета, бросая отрез ткани на широкий некрашеный прилавок. Приволакивая правую ногу, хозяин направился в дальний угол небольшой опрятной комнатки, которая казалась еще более тесной благодаря толстым рулонам материи, накрученной на вбитые в пол костыли.

– Ну ежели непривередлива сестренка, глядишь, и платьице парадное, хоть сейчас на танцы, ей подберем.

Как забавны проделки судьбы! Не далее как недели две назад, изображая служанку, я приобрела одежду для «брата». А теперь вот в мужском образе покупала платье для «сестры».

Представив на секунду бредущую по размокшему тракту Эону, облаченную в нечто эфирное с рюшами, я поторопилась уточнить:

– Мне бы что попроще и потеплее!

Мужчина даже не обернулся:

– И такое найдется.

«Ходят тут всякие», – надсадным скрипом крышки пожаловался большой окованный сундук, притаившийся в сумраке угла.

– Какова сестренка–то? – спохватился портной, оглядываясь на меня.

«Размер одежды – сорок восьмой, груди – четвертый, полновата в бедрах и широка в кости, рост – около метра семидесяти», – могла бы ответить я, но вместо этого промямлила:

– Ну такая… такая… вот, – и показала какая, насколько мне позволяли размер ладоней и артистизм.

– Фигуристая она у тебя, – одобрительно хмыкнул мужчина и снова нырнул в сундук.

Некоторое время оттуда доносилось постукивание, сопение, неразборчивое бурчание. Наконец с мягким шуршанием искомое было извлечено на свет. Универсальный немаркий коричневый цвет, к удивлению лавочника, вызвал мое горячее одобрение, а не снисходительное «Поярче ничего не сыскать?». Я подергала за шнуровку корсажа, прикидывая, можно ли его утянуть и не велико ли будет Эоне платье. По виду оно должно было прийтись моей спутнице впору.

– Беру, – решилась я, щупая тонкую шерсть. – Сколько?

Мужчина огладил бороду.

– Десяточек серебром.

Ничего себе цены! Столичных раза в два выше…

– Сбавить бы, достопочтенный! Вполовину.

– Сыщите дешевле, – усмехнулся хозяин, сгребая с прилавка платье. – Только нынче на весь Хмел рен Брес один такой.

– Авось и сыщу, за шесть–то таленов. – Я вцепилась в подол и потянула на себя. – Уважаемый рен Брес, может, в городе и один, да что–то толпы перед его лавкой не видать.

– Дождит – вот и нет никого. А как распогодится, понабежит народ, по девяточке быстренько платьица разберет.

Платье снова пришло в движение.

– Может статься, дождь на неделю зарядил. – Мои пальцы отпустили материю. Лавочник, не удержавшись на ногах, плюхнулся на табуретку. – А я–то, не откладывая, даю семь таленов.

– Седмицу полежит – не окорок, не попортится. Мне, старому, и тален лишним не будет.

– Мне тоже.

Я пожала плечами и повернулась к двери, делая вид, что собираюсь уходить.

– Ладно, давай серебром шестерочку. – Мужчина улыбнулся, глядя на мою ошеломленную физиономию, и хитро прищурился. – Трешку за балаган плачу – потешила старика. А то серо на душе, тягостно…

Отвязанный от пояса тощий кошель глухо звякнул о прилавок.

– А еще один тален за что? – не удержалась от вопроса я, отсчитывая серебро.

– Фигуристой сестричке на гостинец.

Мужчина отмотал два локтя бечевки, скатал вывернутое на изнаночную сторону платье плотным валиком, перевязал его и передал мне.

– Благодарствую, уважаемый рен Брес. Да продлит Единый ваши годы…

В лавку, чуть не сбив меня с ног, кубарем вкатилось нечто мокрое и орущее:

– Деда! Деда!

Нечто, схваченное лавочником за шиворот, оказалось босоногим пацаненком лет восьми. Свободные штаны и рубаха подраны во всех приличных и не очень местах да заляпаны по самое не хочу грязью.

– Ужо я тебе, баловник, сейчас уши обдеру!

– Ну де–е–еда–а–а–а. – Мальчишка засучил ногами в воздухе.

– Что – деда?! Мать твоя куда смотрит? Знал же, когда дочь за кожевника отдавал, дело хорошим не обернется. – Похоже, последнее предложение было любимой присказкой лавочника. – Что на свете белом деется? Как жить, когда устои неразумным молодняком попираются…

Пацан ловко вывернулся из рук сокрушающегося деда, отбежал на безопасное расстояние и завел старую песню по новой.

– Деда, айда на площадь ходче! Астахе тетка Гальча да бабка Китра чужачку за волосы приволокли! Девка чисто ведьма у дядьки Ивалия на вывеске – патлатая да чумазая! А уж верещит как – страсть!

Выпалив на одном дыхании ценную информацию, мальчонка потерял к нам всякий интерес и нырнул снова в дверной проем под стихающий дождь. Только отмытые в лужах пятки засверкали.

У меня нехорошо засосало под ложечкой. Насколько я могла видеть вчера вечером, другими постояльцами женского пола, кроме нас со спутницей, корчма явно не могла похвастаться, а под определение «чужачка» и подавно подходила лишь Эона. Уж не ее ли приволокли к бургомистру Астахе (ну и имечко у бедолаги!) те две гнусные бабы. Хотя… теткам подруга первая синяков да шишек понаставила бы.

Почему–то эта мысль меня совсем не успокоила. Кое–как запихав в сумку платье и кошель, я припустила вслед за пацаном, даже не попрощавшись с хозяином. Он что–то кричал мне вслед, но прислушиваться было некогда.

И ведь несколько раз повторила этой дурехе, чтоб из комнаты ни ногой!

Хмел не отличался оригинальностью градостроения и, согласно радиальной планировке, все самое ценное берег в своей середке. Его главную площадь взяли в кольцо городской храм, ратуша и дом с фривольной остроконечной крышей из красной черепицы, – наверное, особнячок здешнего бургомистра. Чтобы еще больше украсить город, на лобном месте соорудили многофункциональный деревянный помост, служивший одновременно как трибуной, так и виселицей.

Сюда я добиралась долго и муторно. То и дело сворачивала в тупики, выбиралась из одних тесных, извилистых улочек, чтобы заблудиться в других. А спросить дорогу оказалось не у кого. Достигнув наконец центра города, я поняла почему.

На немаленькой площади народу было – не протолкнуться. Накрапывающий дождь не мешал горожанам развлекаться – сновали ушлые лоточники, то тут, то там слышались веселые разговорчики и взрывы хохота. Дети помладше оседлали отцовские плечи, кумушки вытягивали шеи, пытаясь разглядеть зловредную ведьму, сразу же успевая и обсуждать увиденное. А на помосте, окруженном плотным кольцом стражи, как я и боялась, стояла связанная по рукам и ногам, промокшая и разнесчастная Эона. Рядом с ней вместо стражников несли караул две бабы. Та, что помоложе, – рыжеволосая, рыхловатая бабенка. Другая – тощая и бесцветная старуха. Отсюда не разглядеть, но вроде бы первая из них попалась мне навстречу утром, когда я уходила из корчмы.