Екатерина Казакова - Пленники Раздора (СИ)

Они легли, поделив одно одеяло на двоих. Обережница обняла колдуна, прижалась к нему всем телом. Они так спали уже. Как давно это было… Девушка уткнулась лбом мужчине в спину, он накрыл ладонью её руку, лежащую у него на плече.

— Потерпи, — сказала Лесана, не зная, что ещё к этому добавить.

…Она проснулась, когда рассвет едва забрезжил. Тамир лежал на спине, устремив застывший взгляд в потолок.

— Пора собираться, — сказал колдун.

Девушка вздохнула.

— Тьфу, вот же вонища! Тухлой рыбы ты туда что ли подмешал? — ругались обережники, по очереди зачерпывая из бочонка, который Руста любовно пополнял отварами всю седмицу.

Целитель хмуро смотрел на полуголых парней, остервенело размазывающих по поджарым телам смрадную жижу.

— А уж липкая-то! — плевались ратоборцы. — Руста, тебя ей намазать!

Лекарь лишь недовольно фыркал в ответ, перебирая сложенные в телегу мешки с травами.

Несколько возков в «торговом» поезде были крытыми. В них предстояло ехать обмазавшимся зельем воям. Этим же зельем протирали оружие, поручи и поножи из вареной кожи, напитывали пологи на двух особых телегах, чтобы даже острый волколачий нюх не мог учуять — сколько точно в обозе людей и какой «товар» они везут.

…Провожать обережников высыпала вся Цитадель. Пятнадцать телег набралось в обозе. Вели поезд трое ратоборцев: Клесх, Лесана и Дарен. Последнего хотели было обрядить простым странником, но могучий крефф нелепо смотрелся в мужицких портах и простенькой голошейке. А уж бугры мышц даже одежа не скрывала. Поэтому ехал он в облачении воя.

Лесана про себя радовалась, что её, в отличие от Бьерги не принудили вздеть бабское. Колдунья в скрывшем волосы покрывале, темной разнополке и женской рубахе смотрелась неузнаваемо. Стояла она в стороне, о чем-то беседуя с Нэдом, и глядел посадник на наузницу с такой нескрываемой любовью и тоской, что Лесане сделалось не по себе.

Донатоса тоже было не признать. В видавших виды портах, посконной рубахе и легкой свите казался он чужаком — хмурым, недовольным, желчного вида. Но Светла жалась к нему, словно не замечала угрюмости. Колдун подсадил девку в телегу и следом забрался сам. Дурочка радовалась предстоящему путешествию, что-то лопотала, пытаясь растормошить недовольного спутника. Тот лишь отмахивался.

Ихтор, одетый в такое же простое мужицкое платье, что и остальные, отличался от обережников лишь повязкой на лице, скрывающей изуродованную глазницу. Со стороны казалось, будто хворый ездил в крепость за помощью к лекарям, а теперь возвращается домой в надежде пойти на поправку.

Кони нетерпеливо фыркали, переступали с ноги на ногу. Суетились служки, рассаживались по обозам обережники, пересчитывали мешки со съестным, проверяли оружие.

Лесана верхом на Зюле терпеливо ждала, когда сборы закончатся и, наконец, Клесх даст знак трогаться в путь. На сердце было маетно. Все ли вернутся? Краем глаза девушка увидела, как ратоборцы прощаются с Фебром. Он глядел на бывших соучеников с тоской, которую всеми силами старался скрыть. Внезапно взгляды обережницы и искалеченного воя встретились. Фебр улыбнулся одними губами, а Лесана покачала головой, словно призывая его не кручиниться, и похлопала ладонью по кошелю, висящему на поясе, тем самым напоминая про отданное несколько дней назад кольцо.

Стоял у входа в казематы в толпе послушников-колдунов притихший, присмиревший Руська. Всё утро он был тише воды и ниже травы — боялся разреветься. Поэтому Лесана расцеловала его ещё в покойчике, чтобы не бередить на людях. Паренёк всеми силами старался держаться по-взрослому, хотя это и оказалось, ой, как непросто. Сестра помахала ему рукой, и братец жалобно улыбнулся, а потом ткнулся лицом в локоть Хабору. Старший выуч похлопал молодшего по плечу, скупо утешая.

На крыльце поварни замерла тётка Матрела в окружении помощниц. Глаза у девок были на мокром месте. Лишь одна застыла прямая, как тростинка, с лицом равнодушным и холодным. Глядела она с надменной обидой на кого-то в толпе собирающихся воев. Лесана проследила за взглядом и увидела Клесха, склонившегося из седла к Клёне. Падчерица что-то говорила отчиму, и он с улыбкой кивал, потом поцеловал девушку в макушку и повернулся к стоящей чуть в стороне Маре. Волчица обронила лишь несколько слов. Обережница, конечно, не слышала, каких именно, но догадалась — Ходящая просит о брате. Клесх в ответ лишь усмехнулся, но ничего не сказал, только повернулся к спутникам. Махнул рукой.

Вот и всё. Пора.

Лесана выезжала последней, спиной чувствуя встревоженные взгляды десятков глаз. Всхлипывали девки, даже Матрела, и та украдкой вытирала глаза. А потом высокие ворота медленно закрылись и лишь мрачная громада Цитадели черными провалами окон глядела в спины уезжающим обережникам.

Двор крепости опустел. Стало как-то особенно тихо. Медленно разошлись по делам служки. Порскнула прочь с крыльца Башни целителей рыжая кошка. Старшие выучи погнали прочь молодших — уроков им нынче никто не отменял. Нэд — мрачный и серый от тоски — ушёл на верхний ярус. Клёна круто развернулась и тоже отправилась по своим делам.

Фебр разжал руку, на которой лежало кольцо, и теперь завороженно смотрел на поблескивающее в свете утреннего солнца серебро, старался собрать разбредшиеся мысли. Наконец, придя к какому-то решению, ратоборец поднялся и, опираясь на костыль, поковылял от Башни целителей в сторону главного жила.

Какие же крутые в Цитадели всходы! Обережник миновал два и понял, что выше уже не поднимется. Опустился на широкий подоконник, прислонил костыль к стене и замер, пытаясь восстановить дыхание. Ему казалось, он сидел всего несколько мгновений, но вдруг за плечо осторожно тронули. Мужчина открыл глаза. Напротив стояла Клёна и смотрела неодобрительно:

— Ты зачем один пошел так высоко? А упадешь?

Ратоборец улыбнулся:

— Упаду, поднимусь. Да и пора уже ходить дальше, чем на десяток шагов.

Девушка вздохнула, и лицо у неё стало виноватым. Фебр сразу пожалел о сказанном.

— Постой, — он удержал Клёну за руку.

Она удивленно оглянулась.

— Я с тобой поговорить хотел, да, видишь, силы не рассчитал, — сказал он, виновато.

Собеседница подошла ближе, глядя на него с удивлением.

— Знаешь, я о чем жалею? — спросил вой и тут же сам ответил: — О том, что получилось всё неправильно. Не по-людски. Ты другого заслуживаешь. Я не хотел тебя обижать, ни тогда, в Старграде, ни… ни здесь.

Слова давались ему тяжело. Фебр, как и все обережники, не был речист.