Карина Демина - Ненаследный князь

Держит ее за ручку бережно.

А она, дурочка, млеет. Евдокии же хочется кричать от боли, а… она улыбается. Она умеет улыбаться, когда совсем-совсем горько.

— Если бы он заговорил, то… ему ничего не было бы. А мне одна дорога осталась бы — в монастырь, грехи замаливать…

— Чушь. — Лихослав держит так, что еще немного, и Евдокия задохнется в его объятиях. — Как его зовут?

— Тебе зачем?

— Убью.

— Прекрати… это… несерьезно.

— Это очень серьезно, Ева. — В темноте его глаза отливают тусклой, болотной какой-то желтизной. — Я найду его и убью…

У нее получается вывернуться, и, дотянувшись до губ, Евдокия трогает их… жесткие. И короткие клыки пробились… полнолуние еще не скоро, а клыки уже пробились.

Наверное, он злится на того, другого…

— Я и лица-то его уже не помню. Носилась вот с обидой, а оказывается… так что не надо убивать. Покусай лучше. Волкодлачьи укусы, помнится, плохо заживают…

Лихослав сморщил нос и брюзгливо произнес:

— Скажете тоже, панночка Евдокия… покусай. Приличные волкодлаки всякую погань в рот не тянут. У них этот рот прямо-таки не казенный…

Аргумент был веским. И вправду… всякую погань — и в рот…

— Ева…

— Да?

— Ты ведь выйдешь за меня?

— Ты же спрашивал…

— Еще спрашиваю… я ж все-таки…

— Волкодлак.

— Немного. Но таки да…

— Выйду… может ты и волкодлак, но человек приличный.

Почему-то показалось, что Лихослав смутился. Ушел он под утро, и Евдокия сквозь сон ощутила прикосновение губ к виску.

— Возьми. — Лихослав вложил в руку что-то твердое, круглое. — Это чтоб ты не передумала… Ева…

Евдокия хотела ответить, что ничего-то ей не надо, она и так не передумает, но соскользнула в глубокий спокойный сон. А очнувшись, обнаружила, что сжимает в кулаке кольцо.

Белый обод. Черный гладкий камень с птичьей лапой руны Вотана. Не обручальное, не наследное, но… старое и, пожалуй, дорогое.

Евдокия коснулась камня губами.

Теплый.

На сей раз от любимого дядечки пришли розы. В отличие от королевских, эти были суховаты, уже тронуты увяданием, но зато щедро обернуты несколькими слоями гофрированной бумаги.

— Какая прелесть, — не удержалась Богуслава, растирая висок. — Поклонников у вас все прибывает и прибывает…

— Это от дядечки. — Тиана нежно погладила розы, и те, потревоженные прикосновением, осыпались. — Дядечка очень за меня радый.

— Я думаю.

Богуслава убрала руку и вновь прижала пальцы к виску.

— С вашей стороны, Тиана, очень предусмотрительно обзавестись таким… перспективным кавалером. — Ядзита вытащила белые нити, верно, собралась вышивать луну над погостом.

— Не думаю, — подала голос Габрисия, нынешним днем странно молчаливая.

Она же следила за Богуславой, а та этой слежки и не замечала. В последние дни княжна Ястрежемска была непозволительно рассеянна.

— Отчего? — Иоланта прохаживалась по комнате, не сводя взгляда со своего отражения. — Вот станет Тиана фавориткой и заживет на широкую ногу…

Она остановилась в углу, где два зеркала отражали друг друга, и замерла, разведя руки, вытянув ножку в лиловом, расшитом бабочками, чулке.

— Чушь какая… — проронила Мазена.

После возвращения своего она держалась в стороне, наблюдая за остальными конкурсантками свысока: куда им до панночки Радомил?

— Не чушь. — Ядзита вышивала, почти не глядя на канву. — Вовсе не чушь… прогулка была? Была. И наедине они беседовали… и потом его высочество Тиану каждому самолично представляли…

— Чушь…

Мазена отвернулась, верно забыв, что в Цветочном павильоне слишком много зеркал, чтобы спрятать ненависть, исказившую черты совершенного ее лица.

— И розы, — вступила в беседу Эржбета и, откинувшись на спинку кресла, мечтательно произнесла: — Ах, если бы мне принесли такую корзину…

— Мог бы прислать что-то более весомое.

— А завидовать — нехорошо, Мазена…

— И нечему, — тихо произнесла Габрисия. — Допустим, она понравилась Матеушу… что в этом хорошего?

— А что плохого? — Ядзита разложила нитки всех оттенков белого. — Жить во дворце… в роскоши… не надо думать, что есть и что надеть… и все-то вокруг бегают, угодить стараются… Анелия — дура, если от такого отказалась…

— Анелия давно за границу уехала со своим негоциантом. — Богуслава терла висок остервенело, не замечая, что растирает нежную кожу докрасна.

— Можно подумать, она за границей кому-то нужна… этот ее…

— Негоциант…

— Негоциант, — повторила Ядзита вкусное слово, — побалуется и выкинет прочь… и что тогда она делать станет?

— Умная женщина, — Эржбета вытащила из вазы веточку аспарагуса и теперь вертела в пальцах, — нигде не пропадет.

— Вот и не пропадала бы дома…

— Король или негоциант — никакой разницы. — Габрисия держалась своей точки зрения. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и было в этой ее позе что-то неестественное, натужное. — Мы ведь не об Анелии говорим…

— Не скажите… у короля всяко возможностей побольше. — Ядзита не собиралась уступать в споре. Она задумчиво прикладывала то одну нить, то другую, то третью, но никак не могла решиться. На неискушенный Себастьянов взгляд, нити если и отличались, то незначительно, однако Ядзита к вопросу вышивки подходила серьезно.

— У короля? Милая, вы плохо знаете королей…

— А вы хорошо?

— Уж получше вашего…

— И когда ж успели?

— Девочки, не ссорьтесь! — Лизанька оторвалась от письмеца, которое перечитывала раз в четвертый… или в пятый?

И розовела. Вздыхала. Волновалась столь явно, что у Себастьяна возникло сильнейшее желание письмецо это умыкнуть. Нет, не из ревности, но из опасения за Лизаньку… вряд ли Евстафий Елисеевич обрадуется роману дочери с придворным пустобрехом…

— Речь не о короле, а о королевиче…

— Наследнике, — уточнила Ядзита, все-таки сделавшая выбор.

Габрисия лишь плечом повела, всем видом своим демонстрируя, что в уточнении надобности не было никакой.

Наследник или нет — не принципиально.

— Молодой, холостой… — Эржбета вздохнула и к собственным бумажкам потянулась, спеша записать какую-то, несомненно, очень важную мысль.

— Боги милосердные, — Габрисия всплеснула руками, — уж не думаете ли вы, что он на ней женится? Это… это невозможно!

— Да? — с некоторым сомнением произнесла Эржбета, явно думая о чем-то своем. — Жаль… было бы очень романтично… наследник престола влюбился в простую шляхтенку…

— Еще скажите крестьянку…