Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

— Но детей я не трону. И женщин. И раненых. Не хочу походить на этих. Не думай, я и так их резать бы не стал.

«И на том спасибо».

Ну, спасибо, перевоспитал. Он не будет походить на «этих». А вот кто такие «эти»? Эльфы? Эдайн? Стало быть, именно эльфы и эдайн вырезали женщин и детей? Ну, это уж чересчур грубая ложь и не настолько большая, чтобы поверить.

— А ежели убьют меня — прими меня в своем дворце! Буду твоим воином. Буду пить из черепа врага твоего на пирах в доме твоем. Буду рубиться на потеху тебе.

«Что он несет? Ведь видит же мой дворец… Или у этих людей нет связи между тем, что видят, и тем, во что верят?»

— Ты о каком… дворце?

— Ну там, на небе. Ты ведь туда уйдешь, когда победишь! И я с тобой! Воин должен умереть в бою, а не в постели.

Он помолчал.

— Ну, до встречи, Властелин! Мой меч — твой меч.

— Возьми кинжал. Отдай Гортхауэру и скажи — благодарю за Гонна, сына Гонна. Так и скажи. Прощай.

— Скажу. Он великий воин! Честь — служить у него! Ну, прощай. Обо мне еще услышишь!

«Люди. Все-таки Люди. Хватит. Однажды уже пытался сделать все сам. Хватит не доверять другим. Я слишком виноват. И перед Гортхауэром, и перед Людьми. Надо действовать. Надо же — как этот дикарь сумел расшевелить меня! Люди. Люди…»

Вот-вот. И после этого начал действовать. Вырезал всех, кого мог… И о каком добром Учителе после этого можно говорить?

Нет. Наверное, если бы я, нынешний, попал в Аст Ахэ, я, конечно, постарался бы понять — но не принял бы.

Любопытно, а будет ли здесь история о человеке вроде меня?

Вообще тут историй было много. Но про такого, как я, тут не было. Зато было про эльфа.

АХЭННЭТ АЛТЭЭЙ — ЛЕСНАЯ ТЕНЬ

Элион вспоминал рассказ о страшной участи пленников Моргота, о чудовищных пытках, которые измышлял Проклятый для своих врагов. Тысячу раз он проклинал свою злосчастную судьбу, позволившую ему выжить в том бою.

С удивлением обнаружил, что кто-то умело перевязал его раны. Это угнетало и страшило еще сильнее: что доброго может быть из Ангамандо?

Он начал на ощупь исследовать каземат, в котором оказался, видимо, когда был без сознания. Вопреки ожиданиям, здесь было сухо и не слишком холодно. У вороха сена, на котором он лежал, эльф обнаружил кувшин с водой и еду. Попробовал с опаской. Вода была чистой и холодной, пища — вполне сносной. Плохо было одно: в каземат не проникал ни один луч света. Полная темнота.

И потянулись часы — а быть может, дни и недели. Раз в день появлялся какой-то человек, приносивший воду и еду. Ожидание было страшнее всего; Элион, кажется, был бы даже рад, если бы его повели на допрос: легче умереть, чем бесконечно терзаться неизвестностью и ожиданием. Но время шло, и ничего не происходило. Он уже с нетерпением ждал прихода своего тюремщика, несколько раз пытался заговорить с ним, но не добился ни слова.

Он начал разговаривать сам с собой — но здесь, где, казалось, умерли все звуки, голос его звучал слишком громко, пугающе. Он чувствовал, что сходит с ума. Тьма и беззвучие. Безвременье. Беспамятство…

…Солнце. Свет. Элион плакал, как ребенок, протягивая руки к бледному светилу. Он смеялся, и слезы текли по его лицу; он нес какую-то несусветную чушь и снова плакал и смеялся… Если б знать, кто вывел его из вечного мрака — сюда, к свету, — благословлял бы имя его, будь то хоть сам Враг. Быстро начали болеть отвыкшие от света глаза, но когда кто-то поднял его за плечи — беспомощного, слабого, — он взмолился:

— Лучше убей меня… я не могу, не хочу снова — туда… я не могу…

Он опять потерял сознание.

Вообще я замечаю, что милосердие Мелькора какое-то странное. Сначала надо засадить эльфа в каземат, чтобы тот чуть не погиб, а затем вывести его на солнце, чтобы тот осознал, какой Мелькор добрый. По мне, так это утонченное издевательство и лицемерие. Впрочем, Борондир не раз уже мне говорил, что я не способен понять. Ну, не способен. И что? Он-то как стал все это понимать так, как понимает сейчас? Кто ему, так скажем, помог? Растолковал?

Первое, что осознал, придя в себя, — лежит на постели. На настоящей постели, не на ворохе сена. Осторожно, боясь снова увидеть мрак каземата, Элион открыл глаза.

Небольшая комната с высокими сводами была освещена бледным светом, падавшим из узкого стрельчатого окна. Элион приподнялся и огляделся.

У стены — стол, заваленный книгами и свитками, невысокое кресло с резной спинкой, еще одно — у постели, на нем аккуратно сложена одежда; камин… Ничего лишнего, почти аскетически строго; только на стене — какой-то гобелен. Эльф поднялся, оделся, набросил тяжелый темный плащ — огонь в камине, похоже, погас давно, и в комнате было довольно прохладно.

Гобелен поразил его. Он никак не мог понять, как вещь, исполненная с таким мастерством, могла оказаться здесь, в Ангамандо? Правда, изображение было странным: в ночном звездном небе парила огромная сова, раскинув серебристо-серые крылья. Сияющие золотые глаза ее, казалось, внимательно и настороженно изучают эльфа. В лапах птица сжимала меч с витой рукоятью и непонятным заклятием, начертанным на светлом клинке.

«Может, похищено из какого-нибудь разграбленного эльфийского поселения? Вряд ли… Странная картина; прекрасная, но слишком мрачная. Ночная птица… Что-то зловещее. Нет, это не работа Элдар», — размышлял Элион.

С трудом оторвавшись от гобелена, эльф подошел к окну. У него теплилась еще безумная надежда, что каким-то чудом его вырвали из вражьих лап и теперь он у друзей. Одного взгляда в окно было достаточно, чтобы развеять все сомнения. Черные горы, вырастающие из скал сумрачные башни… Тангородрим. Ангамандо. Твердыня Моргота.

«Кто знает мысли Врага? Может, все это — ловушка, слишком искусно расставленная, чтобы я мог понять сразу?.. Может, он просто решил поиграть со мной, как хищный зверь с подранком, зная, что я в его власти?»

Он шагнул к столу. Судя по количеству рукописей, он был в обители какого-то книжника. Один лист был, похоже, написан совсем недавно. «Может, в этом я найду разгадку?..» Элион присел в кресло и принялся за чтение.

Письмена были чем-то знакомы, но в то же время какие-то иные. Однако Элион был Нолдо, да и немного понимал речь тех, у кого ныне был в плену. Сначала с трудом, потом все легче разбирая такие похожие и непохожие письмена и слова, он погрузился в чтение — где-то читая, где-то угадывая и домысливая. Хотя писал явно враг, все-таки было немного неловко…

«Звезда моя, королева Севера!

Каждый час, проведенный вдали от тебя, кажется вечностью. И лишь то, что ты не забыла меня, согревает душу. Глупо, конечно, но я почему-то боялся, что не смогу вспомнить твое лицо…»