Кирилл Клеванский - Путешествие на восток

Ну и конечно же, все взгляды в пышном храме, с невозможно красивыми витражами, мраморным полом, среди колоннады, изображавшей божественный символ, под куполом из красного, драгоценного шелка, стояли трое. Жрец, раздутый от своего эго, которое не могло поместиться в маленькой тушке богослова. Это самое эго, попросту не могло вместить в себя осознание того, что священнику выпала честь женить шархана, сына главного шархана страны, и дочь самого Визиря, названного брата правителя.

Так же, с чашей в руках, стоял и жених. Он был статен, красив, с черными, мягкими глазами, доброй улыбкой, широкими плечами и мощными руками. Наверно, ни одна девушка, не могла взять в толк, почему лицо Лиамии, скрытое чуть прозрачной тканью, не излучало ни грамма радости. Они не могли понять, почему запах походного костра и дорожной пыли, смешанной с морской солью, может быть приятнее чем тот аромат, который источал собой надушенный маг. Да и еще много чего не могли понять девушки, которые услышали красивую сказку, закончившуюся свадьбой. Сказку, в которой все было хорошо и все выжили.

Эзем поднял чашу, инкрустированную драгоценными, волшебными камнями, и не показной честью отпил густого, алого напитка. Не думайте что там вино, по обряду новобрачные пили кровь белого ягненка, в которую добавляли по капле своей. Шархан, тепло улыбаясь, протянул чашу девушке. Та приняла её недрогнувшими руками. Ей было уже все равно. Клетка захлопнулась, и птичка навсегда останется в ней. Под золотым куполом, с самой вкусной едой и самой мягкой постелью, но как и любая иная птица, в клетке она уже не сможет спеть. Как и станцевать. Как и когда-либо позволить себе вспомнить прекрасную сказку, у которой, наверно, мог быть и иной конец.

— Дитя, признаешь ли ты пред ликом Ифары, — на распев читал заученную ритуальную фразу, священник. — Сего достойного шрахана Эзема. Признаешь ли ты его мужем своим в будущем, в прошлом, настоящем и в вечности? Дозволяешь ли свету Ифар скрестить ваши души во благи мироздания, целостного порядка и вселенского равновесия. Признаешь ли себя частью достойного шархана Эзема, как он признал тебя частью себя? Если да — отпей крови священного животного. Если нет — пролей кровь на землю.

Лиамия все же не сдержалась и позволила себе легкую заминку. Сделать этот простой глоток без промедления, было не в силах даже полукровной Океании. Существе, сравнившимся в скорости с Безумным Серебряным Ветром, песни о котором всего за пару дней разошлись по всему Алиату и даже дальше. Когда чашу от губ тори отделял всего один женский волос, Лиамия вдруг замерла. Но вовсе не потому, что не смогла сделать сей шаг, а потом что её остановил жрец. Тот выглядел еще больше раздутым нежели прежде, а взгляд его светился такой гордостью, что её можно было взвесить на весах и оценить в золоте. И на то золото купить целую страну.

— Помня древние традиции, я должен спросить — не возражает ли кто против сего обряда. Нет ли у кого мыслей черных или белых, могущих помешать свету Ифары скрестить две души? Есть ли причина, пролиться крови священного животного на землю?

В зале дружно вздохнули. Это присказка, даже не обязательная часть ритуала, обычно использовалась, чтобы потянуть время и дать гостям насладиться торжеством момента. Жрец совсем обнаглел, не хочет упускать момента и желает еще больше покрасоваться. Вот только тогда откуда такое количество гордости и просветленное лицо, на котором тут же разгладились все морщины.

И все же, столь простые слова, нарушили спокойствие девушки. Сердце забилось быстрее, губи приоткрылись, глаза вспыхнули как сигнальный костер на крепостной ночи. Надежда, пусть маленькая и призрачная, поселилась в душе птички, увидевшей форточку в клетке.

Жрец задал свой вопрос второй раз, и сердце буквально взорвалось от напряжение. Лиамия чувствовала что еще немного, совсем чуть-чуть и она рухнет, так ноги почти не держали её. Руки начали опасно подрагивать, что заметил шархан, но судя по радости в глаза, неправильно истолковал. Надежду он принял за испуг.

Жрец спросил в третий раз и девушка буквально услышала в своей голове звон настенных часов Сантоса, мерно отбивающих свой неостановимый, безжалостный и равнодушный ритм. С громким скрипом, неслышимым ни для кого, форточка в клетке задвигалась, и птичка все мрачнела и мрачнела, сердце билось медленнее, а руки крепчали. Проклятый жрец, подарив надежду, мгновение позже её забрал.

Тут Ламия поняла, что у неё щекотятся мыски ног. Какая дурацкая мысль у невесты, стоявшей перед алтарем. Девушка посмотрела вниз и заметила, что края её пышного платья, выполненного в западном стиле, подрагивают, словно на ветру. Вдруг заколыхались красная ткань, над головой у трех людей, а по залу прошелестел шепот ветра, чуть напоминавший насмешку. Тут, за закрытыми на дубовый засов, храмовыми дверьми послышались какие-то крики, потом глухие удары. Разумные начали подниматься со своих мест, оборачиваясь ко входу. Жрец замер, и любой, кто посмотрел бы на него, решил что мгновение и богослов лопнет как воздушный шарик.

Смолкли крики людей, исчезли глухие удары, не слышно было звона стали, лишь сильнее разгулялся ветер в зале, лишь отчетливее слышалась его насмешка. Наверно сейчас должна была подняться волна шепотков, какое-то волнение или даже паника, но ничего этого не было. Будто натянутые струны в ожидании пальцев тенеса, гости ждали, смотря на дверь. Дубовые засов задрожал, как задрожали и витражи, и все что могло дрожать и дергаться. Шелестели гобелены, платья, тюрбаны и шляпы, дрожали подсвечники и священные свитки, даже мозаика, казалось, неслышно подрагивала.

Потом был оглушительный треск, сравнимый с тем, который издают подломленные городские ворота. Дубовая балка, лежащая на стальных петлях, разломилась как щепка, и рухнула в проходе. Открылись двери. Там, среди груды тел, дышащих но пребывающих явно в бессознательном состоянии, стоял некто. Некто был высок, широк в плечах, но фигуру его скрывал черный плащ, из под которого виднелся черный наряд Имперского кавалериста. Черные ботфорты, черные штаны, черные перчатки на руках, черная рубашка, черная кожаная жилетка и черная широкополая шляпа вестника, которую вполне можно использовать вместо покрывала. Лица не было видно, как и фигуры. Но из под развевающегося на смешливом ветру плаща, виднелись черные ножны с саблями и витые рукояти, и даже они внушали опаску, которую не внушит и рассерженная гадюка. В светлый храм, похожие на белое полотно, вдруг проник кусочек ночи, черная клякса.

— Фейс-котнроль больно жесткий, — прозвучал почти елейный голос. Некто двумя пальцами взялся за полу шляпы, держа другую руку на гарде оружия. Незнакомец чуть надвинул шляпу на глаза. — Честных людей не пропускают. А ведь так хотелось посмотреть на Алиатскую свадьбу, говорят то еще зрелище.