Наталья Васильева - Черная Книга Арды

… Ты устал, говорила Песнь; вся тяжесть мира — в этом венце, вся тяжесть мира — на эти плечи… отдохни, сомкни веки: пусть будет хотя бы миг покоя… Я знаю все, я вижу все — я всегда рядом с тобой, говорила Песнь, и голос ее был как вздох ветра, несущего горький запах едва расцветшей полыни. Мэй антъе ахэнэ — я возьму твою боль…

У Песни были узкие руки целительницы, и пальцы Ее были — звон тонких замерзших ветвей, и ладони Ее были — хрупкая, нежно просвечивающая морская раковина, чаша, наполненная до краев хрустальной родниковой водой, и чашу эту Она протягивала ему, как благословенный дар.

Поднявшись с трона, словно очарованный Луной, Изначальный шагнул навстречу Песни, беззвучно прошептав Ее имя, — и соскользнул в сон, и милосердная Тьма без мыслей, без сновидений прохладным покровом укрыла его…

… — Он приказал пропустить их? Он сам?! Да пустите же меня, что же вы!..

Не успеть. Уже не успеть. Опоздал.

Стремительно Гортхауэр ворвался в уже опустевший зал, на миг застыл, увидев распростертого на полу в какой-то мучительно неудобной, беспомощной позе — своего Учителя, и безумная мысль обожгла фаэрни: мертв?!. Он рванулся к Мелькору, упал на колени, приподнял его: Что с тобой… кто посмел, что же это…

Медленно расплывается багровое пятно на черных одеждах.

Такая маленькая рана… просто не может быть столько крови… Что с тобой сделали ?!.

Гортхауэр разорвал одежду на груди Учителя — и замер от ужаса.

Он не сразу понял, что не теперь были нанесены эти раны. Он стискивал зубы, пытаясь подавить бьющую его дрожь. Что с тобой сделали, за что, будьте прокляты…

Перед глазами — огненная пелена. Фаэрни опустил веки. Он медленно вел рукой над раной, не касаясь ее, но ладонь жгло так, словно положил руку на раскаленные угли.

Ничего, это ничего, я сумею… сейчас все пройдет…

Открыл глаза.

Смог только — остановить кровь.

Голубоватый просвечивающий лед, глубокие трещины во льду — черные. Бесконечно дорогое лицо, единственное — как позвать, как вернуть?..

— Тано… им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи… — без голоса, как заклятье, как молитва, слова теряют смысл, рассыпаются шорохом невесомых осколков — не умирай, не уходи, не покидай меня, — и отчаянным криком: — эран!..

Мелькор открыл глаза. Рывком поднялся; встал, опираясь на плечо фаэрни.

— Учитель… — голос не повиновался Гортхауэру.

— Халлэ, тъирни. Большего сделать нельзя.

— Тано…

— Эти камни — Судьба… у них — свой путь. Я не знал… и Феанаро — он не знал тоже, что сотворил — проклятие своему роду… не я проклял — я не мог — ведь Дети… Понял поздно. Думал, останутся у меня — совладаю с этой силой… не вышло. Предопределение. Воля… Единого. Судьба…

Ровный голос, всегда пугавший Гортхауэра, и странный, в себя обращенный взгляд; фаэрни смотрел на Мелькора снизу вверх в беспомощном ужасе.

— Тано!.. — вскрикнул отчаянно: показалось — Учитель бредит. Тот, кажется, не услышал.

— Постой… но она — ведь она была здесь? — растерянно, с непонятной надеждой.

— Да, да — была! Лютиэнь Дориатская, и с ней — Смертный, Берен!

— Нет… я не то… конечно, этого не может быть — ведь тысячи лет…

— Да что с тобой, Тано?! Что они с тобой сделали?

Фаэрни затравленно огляделся. Его взгляд остановился на короне, глаза расширились.

— Так это, — потрясение, — из-за камешка? Из-за кусочка эльфийского стекла? Все это?..

Бесцветным ровным голосом, медленно поднимаясь с колен:

— Я их убью.

— Нет.

— Пусти меня! — фаэрни рванулся яростно, по-волчьи скалясь. — Они не уйдут отсюда!

— Ты не пойдешь за ними, Гортхауэр, — голос Изначального стал жестким и властным. — И никто не тронет их. Это приказ. Пусть уходят.

И с затаенной горечью добавил:

— Они ведь — люди…

ПЕСНЬ: Судьба

465 год I Эпохи, апрель — май

…А он ждал их — Идущий-в-Тени, черный золотоглазый волк, которого эльфийские предания именовали Кархаротом. Он ждал — ив его глазах расплавленным червонным золотом плескалась ярость. Сейчас он был Гневом Гортхауэра.

И когда Смертный и Бессмертная выбежали из Врат — волк прыгнул.

Стремительно и неотвратимо.

Молча.

Целя в горло Смертному.

Но мысль-смерть, пославшая его в прыжок, дрогнула, как рука на тетиве: в следующий миг Смертный лежал навзничь, пытаясь защититься, оттолкнуть тяжелое литое тело волка, ударить…

И жаркие острозубые челюсти, со страшным сухим треском ломая кости, сомкнулись на руке Смертного.

На руке.

На правой…

…Берен полулежал, прислонившись к стволу древнего дуба. Он чувствовал себя страшно утомленным. Все, что было до того, казалось невероятным кошмарным сном, в котором почему-то оказалась и Лютиэнь. Но здесь-то был не сон, и Лютиэнь была рядом — настоящая, та, которую он знал и любил, та, что сопровождала его на пути в Ангбанд…

Она невольно пугала его своей способностью творить чары, своей страшной властью над другими — даже над самим Врагом. Где-то внутри была потаенная злость на самого себя — ведь сам-то ничего бы не смог. Сейчас ему было до боли жаль ее. Все, что он ни делал, приносило лишь горе другим… Сначала — Финрод. Почему он не отказал Берену в его безумной просьбе? Ты же не знаешь, - сказал он, — почему я согласился… Прав, видно, был Тингол. Что сделал сын Бараира? — погубил друга, измучил Лютиэнь…. «Ведь я гублю ее, — внезапно подумал Берен. — Принцесса, прекрасная бессмертная дева, достойная быть королевой всех Элдар, продана отцом за проклятый камень… А я — покупаю ее, как рабыню, да еще не гнушаюсь ее помощью… Такого позора не упомнят мои предки. Бедная, как ты исхудала… И одежды твои изорваны, и ноги твои изранены, и руки твои загрубели… Что я сделал с тобой? Все верно — я осмелился коснуться слишком драгоценного сокровища, которого недостоин. Вот и расплата…»

Он посмотрел на обрубок своей руки, замотанный клочьями ее платья. Лютиэнь спала, свернувшись клубочком, прямо на земле, голова ее лежала на коленях Берена. Здесь, в глухих лесах Дориата, едва добравшись до безопасного места, они Рухнули без сил оба: он — от раны, она — от усталости. И все-таки она нашла в себе силы остановить кровь и унять его боль… Берен как мог осторожно погладил девушку по длинным мерцающим волосам; это было так несовместимо — ее волосы и его потрескавшаяся грубая рука с обломанными грязными ногтями… «И все-таки камень не дался мне.. Неужели он действительно проклят и все, что случилось со мной, — месть его? Тогда хорошо, что он пропал… Но мне придется расстаться с Лютиэнь. Может, так и надо… Ведь я люблю ее. Слишком люблю ее, чтобы позволить ей страдать из-за меня…»