Алексей Семенов - Чужестранец

— Оборотень, оборотень, — послышался над головой голос пришлеца. — Коли еще безобразничать станешь, я тебя и поленом вежливости поучу, а оборотень откусит тебе чего-нибудь невзначай. Разбойники, чтоб ты знал, за холмом, где межевой камень стоит. Так что топал бы ты, воин, в село да старосте сказался. А я за тебя тут покараулю. От меня-то пользы поболее будет. Ладно, отдохнул — вставай. Пори, ко мне!

Руку отпустили, запах псины убрался. В ушах звенело. Чувствовал себя Етон неважно, будто бы не один раз грянули его оземь, а долго били палками. Голова была тяжелая, перед глазами все качалось, а тело ныло. С трудом, опираясь на непослушные руки, он присел на корточки и осторожно обернулся. Парень, вышедший из темноты с тремя конями, стоял прямо над ним. Рядом сидел, ощетинясь и раскрыв зубастую пасть, крупный и сильный пес. Глаза собаки не сулили никаких послаблений: такой действительно мог оттяпать палец и не заметить того.

Прастен и мальчишка Брунко стояли, боясь двинуться, слева и жались друг к другу.

— Ну что, пойдешь к старосте или повторить? — спросил тот, что назвался Мирко.

Етон молча встал, повернулся, поглядел исподлобья на парня. Пальцы того лежали на черене поясного ножа, явно не просто так лежали. Ох и ловкие были эти пальцы!

— Где, говоришь, разбойники? — сипло и понуро проговорил Етон.

— Недалече, — ответил гость. — Я их у трещины в лесу повстречал. Потом насилу отбился. А они за мной гнались, так что чуть не до холма с межевым камнем доскакали. А иные и доскакали, — усмехнулся парень. — Да только им дюже плохо пришлось. Хуже, чем тебе.

— Ладно, пойду к старосте, — выговорил с трудом Етон. — Ты бы сразу с того начал. А то ж я…

— Впредь знать будешь, как можно беседовать, а как нельзя, — наставительно отвечал Мирко. — А теперь иди, да поспешай. Сюда они вряд ли сунутся, а вот изловить их еще можно. Так и скажи.

— Понял. — Етон подобрал мешок, нашел поблизости кочергу, еще раз глянул на мякшу, запоминая, и поплелся в ночь, в деревню.

Глупая обида и уязвленное самолюбие поднимались в нем, перерастая в черную злобу. Он был сильный человек на селе, и негоже было вот так уступать мимохожему, неизвестно кому. Добро бы прижали воины княжьи или богатые купцы с охраной, или разбойный заводила Асмунд подступил. А здесь кто? Но сейчас Етон уходил, потому что сила была не на его стороне, а наглость не помогла. К старосте, конечно, сходить придется, а то этот, из… Мякищей, что ли? — и проверить вздумает. Только Асмунда надо будет упредить…

Когда кудрявый красавец с утиральником набекрень, в мокром от росы и грязном от земли тулупе скрылся, а Пори, провожавший его, вернулся, глухо ворча, Мирко наконец молча расседлал лошадей и устроился у огня, развязывая седельную суму. Прастен и мальчишка так и стояли на одном месте, не зная, чего ждать дальше.

— Что ж это ты, Прастен, стоишь, как окаменел? — обратился к мужчине Мирко. — Разве я так уж страшен, что и сидеть рядом боязно? Садись, отец. Я ж не думал, что он на меня бросится.

— Да я что… — опять замялся мужик. — Я сейчас сяду. — Он будто сам себя стеснялся.

— И ты садись, чего переминаешься? — кивнул Мирко мальчику. — Как звать-то его, Прастен?

Мирко хотел разговорить мужика, не понимая истинной причины его неуверенности. Ясно было, что почему-то он боялся кудрявого, да только почему? Это Мирко и надо было знать.

— Брунко я, — смело ответил мальчишка сам за себя. — А ты и вправду из самих Мякищей? — спросил он неожиданно и, глядя на Мирко с некоторым почтением, осторожно присел к огню.

— Правда, — отвечал Мирко. — А тебе почему интересно?

— Да так, — неопределенно молвил Брунко и замолчал, уставившись на костер.

Некоторое время все молчали.

— Прастен, — нарушил Мирко наконец тишину. — Вижу, я тут не к месту случился. И этого кудрявого вашего не вовремя вздул. Только что уж поделать, коли случилось, назад не воротишь. Я здесь долго не пробуду, может, завтрашним днем уйду, а тебе этот… как звать его?

— Етоном зовут, — вздохнул мужик. — Ты тут навряд поможешь, главное, больше бы не напортил, — продолжил он, разводя своими большими руками. — Коль уж ввязался, я-то тебе расскажу, ты все одно человек проезжий, а меня уж допекло это все, хоть тебе поплачусь. А Брунко — это сестры моей чадо, ему уж пятнадцатый год. Он знает все, так что его не таюсь.

— Ну, это мы еще посмотрим, — проговорил Мирко. — Может, и не зря я здесь сегодня оказался. — Предстояла еще одна бессонная ночь, а наутро — новая дорога. Спать Мирко не хотел. После леса, нелюдей и разбойников, которых тоже нельзя было считать до конца людьми, можно было скоротать ночь в поле у костра, чтобы время прошло незаметнее. Он вовсе не собирался вступать в споры села, как это случилось в Сааримяки, но чувствовал себя в долгу перед Прастеном, и потому приготовился слушать.

— Начать с того надо, — заговорил Прастен, — что сел в Радославе князем Ивор. При Любомире да брате его Асмунде все как заведено было: князь в походы ходил с гриднями и теми, кто желал, в иные земли, добычу привозил. Дань тоже по городам и весям собирал, но не жестокую, самим людям жить давал. Ежели что, то и защищал. С Ивором не то стало. Он, говорят, дитем еще в Арголиду отвезен был, там воспитан, а уж после в Радослав вернулся, да и в князи попал. Вот тут и завертелось. Прежде князь сам с гриднями ездил, везде дань собирал раз в год, кормился да и отбывал. А много ли мест так с весны до осени пообъедешь? Да еще в чужие земли с войском сходить надобно, вот и смекай, что совсем не всюду. Ну, воеводы еще кое-где пройдутся, ежели князь отпустит. А княжество Радославское велико! В иную деревню дальнюю и по три года не доберется никто: и то хорошо! Народ хоть малость поднакопить успеет. Теперь же по-иному Ивор удумал. Народ, говорят, под княжью руку в город потек, защиты искать. Оно так, только что за народ-то? А тот, кто ни в земле копаться не желает, ни железо ковать. Всё бездельники больше, лентяи. А князь им и говорит: в Радослав попасть — честь велика. Вот вам, друга, брони, оружие, денег немного — сядьте в таком-то граде или селе большом, будете там за всем вести надзор: чтобы жили по правде, чтобы никто из других князей подступить не смел, чтобы мужам целомудренным, что веру арголидскую проповедуют, обиды никто не чинил, а всюду принимали их и слушали. А главное — это чтобы исправно в Радослав отсылали: хлеба — столько, серебра — столько, меда — столько и так по всему, чем Вольные Поля богаты…

— Тяжко стало, — перервал Мирко. — А вам-то здесь что за беда, да и при чем здесь ты и Етон этот кудрявый? Разве и Устье теперь под радославскою рукой живет?

— Погоди, дойдет речь и до нас, — вздохнул опять Прастен, откладывая в сторону кочергу и принимаясь пятерней ерошить свои жесткие непослушные волосы. — Так вот, тяжело и вправду стало. А князь еще сказал: «Кто справно служить станет, того в Радослав возьму, к себе приближу». Ну, те смекнули, как князю угодить, и ну стараться. А тот сидит себе в крепости да и радуется: вон сколько добра в город стекается, ранее о таком и не слыхали. И будто невдомек, что это людишки его всюду друг друга перебахвалить стараются, выслуживаются. Впрочем, и себя при этом никак не забывают. А людям там против них и не пикнуть: князь далеко, а к другому идти — так ведь против Ивора многие воевать шли, всех побил, великий воитель вырос. Долго ли, коротко, а стало Ивору и того мало. Пошел он по Вольным Полям, а после и до Чети добрался — на пушнину набрел да быстро смекнул, в какое золото ее оборотить можно. И всюду одно: князь ушел — пришли приспешники и давай всех обирать, да еще арголидские, а после и наши, полянины, кто вере их предался. Волхвы кругом ходят, творят, что хотят: богов древних жгут, рубят, в болотах топят — совсем не житье. А девкам красным хоть на улицу не показывайся: умыкнут в крепость, где княжьи люди стоят, потешатся да и выгонят на сносях. Так-то!