Марина Казанцева - Нора под миром

Кондаков многое ещё сказал народу. Он был, как пророк, пока не набежало множество пророков — те принялись поспешно крякать про свои будущие достижения на ниве отечественных деревенских и городских страшилок. Вот погодите, ещё забегают по городу маньяки! Ещё будут с урчанием пить на помойке кровь юных жертв! Полезут упыри из мусоропроводов и баков! Умоется кровавыми слезами белый свет!

В темноте кинозала волновалось множество голов. Из четырёх динамиков давила музыка. Диалоги лезли в уши. В глаза назойливо ломилась нереальность.

Двое на самом последнем ряду терпеливо смотрели эпизод за эпизодом. И никак не могли определить, каков же вышел этот фильм: талантливый или посредственный? То, что он был зрелищным, подтверждала реакция зрительного зала. Но кто сказал, что зрелищность — высшая заслуга? Критериев не было у них и они молчали.

На экране разыгрывалась сцена ворожбы. Один из самых сильных эпизодов, вызвавший восхищение критики и слабый протест со стороны верующих масс. Режиссёр и его продюсер раструбили на все СМИ о некоей потусторонней силе, которая приняла немалое участие в создании этого необыкновенного фильма. Весь зал с дрожью наблюдал ворожбу над кадкой.

Поставлено всё это было с несомненным мастерством, как и многие другие эпизоды. И теперь многая критика поспешно извинялась за преждевременные выводы и оценки, порождённые агрессивной маркетинговой кампанией в пользу фильма. Все эти выпады дали свой плод и теперь публика с замиранием сердца обратилась вглубь своей родной, посконной, домотканной и сермяжной мистики.

Надоели всякие там забугорные волшебники с их большими замками. Оказалась близкой нехитрая, но глубокая простота деревенского наговора в обыкновенной кадке. Истосковалось сердце по родной глубинке, по всем её нецивилизованным прелестям и простодушно-очаровательному хамству. То, над чем смеялись раньше, оказалось спасительно-притягательным и даже романтичным.

Из-за внезапной, трагической гибели актрисы, игравшей главную роль, концовку фильма пришлось изменить. И в этом режиссёру опять-таки мистически помогли неведомые силы. Он словно по наитию наснимал случайный материал. Но было и кое-что другое. Нечто явило себя ему.

По сценарию Анастасия должна обвенчаться в болотной церкви и превратиться, как все жители этой странной деревни, в лесное существо. Но мертвец полюбил её и открыл ей свою сущность. Это было сыграно с потрясающей реалистичностью. Героиня убежала и тем спаслась. А накануне ей привиделись ангелы Господни, которые и указали верный путь. И вместо того, чтобы тоже превратиться в нечто непонятное, Анастасия уезжает из деревни, печально вспоминая свою несостоявшуюся любовь. Критики прямо взвыли от восторга, когда до них допёрло, как гениально соединил проницательный Кондаков чёрную жуть хоррора и жизнепобеждающую правду реализма.

Конец картины. Уходящие вдаль тёмные леса с их таинственной жизнью. Утекают под пасмурным небом в самый горизонт заросшие бурьянами поля. Помятый чёрный домик у дороги, заколоченные окна. Колодезный журавль. По краю асфальтированной ленты бредёт зыбкая фигурка. Мелькнули светлые, бездумные глаза. Белый пух на гладкой, словно детской голове. Застывшая улыбка. И он уплыл в невозвратность времени — тихий деревенский старичок, лёгкий призрак, безмолвный сон. И снова одиноко извивается, тоскливо плачет под серой моросью дорога — штрихи разметки, как сбегающие из души слова. Морочит и томит, поёт и плачет. Зовёт и стонет, дышит и молчит.

Весь зал притих. Сейчас будет фрагмент, о котором Кондаков с дрожью говорил, что не снимал его. Тот сам, мистически, по воле деревенской ведьмы, вторгся в ленту.

Тьма залила экран, а вместе с нею — зал. Никто не вскакивал и не спешил на выход. И вот затеплилась свеча — синий, обморочный свет. Из тьмы явилась ведьма. Лицо приблизилось. Свет преобразился, приобрёл неяркое домашнее тепло. Зелёные болотные глаза: ведьма смотрит, словно ищет кого-то в зале. Лицо её дрогнуло и отстранилось — она нашла, кого хотела. И уходила. Тьма упала окончательно и пошли титры. Затем зажёгся потолочный свет.

Ведьма безмолвно говорила к ней с экрана. Как мне жаль, говорила она, как жаль, что я не преодолела ненависти. Как мне жаль, что я обратила свой дар во зло. Как жаль, что волшебники нашли меня так поздно.

— Жила, как дура, и умерла, как идиотка. — с сожалением проговорил московский папик над могилкой Марианны. Два бугая по обе стороны немедленно состроили сочувствующие физиономии, не переставая внимательно оглядывать убогое заснеженное кладбище под Соловьёвском.

— Виктор, — спросила Кондакова практичная Анжелка, — тут после Марианны остались коробки с фитнесс-хлопьями и БАДы. Я заберу себе?

Вместо эпилога

— Саш, ну перестань, я хочу досмотреть сериал!

— Зой, ну что ты в самом деле! Да ты их смотришь каждый день! А тут такое дело!

— Слушай, эти фильмы показывают на каждое двадцать третье февраля! Одно и то же!

Спор происходил, пока тянулся рекламный ролик. Никто не смотрел на экран. А там шла по саду принцесса и любовалась на себя в зеркало. Из кустов вывалился растрёпанный принц. В голове его бродила перхоть. Безмолвными губами он сделал принцессе предложение. Она подарила ему шампунь от себореи. Конец рекламы.

— Предки, чего ругаетесь? — спросил Лёнька, шагая мимо на кухню. Там по случаю праздника сидел в холодильнике большой торт.

— Да тут показывают "Семьдесят два метра" — сообщил Семёнов. — А…

Больше ничего говорить не требовалось.

— Дядя Саня! — возмутился Лёнька. — Что же не позвал?!!

— Да я не знал…

Зоя поджала губы и удалилась на кухню, где тоже был телевизор — семёновский «LJ». Только СТС он плохо брал. Рябило всё.

— Я тоже служил в североморском флоте. — проговорил Семёнов, не отрываясь от экрана. — Мы были на Гремихе. Такие вот дела… А ты говоришь, кино хорошее у нас снимать не умеют.

— Это не я говорил. Это говорил Кондаков.

И больше они не проронили ни слова, утонув не только глазами, но и душами в необыкновенной драме человеческих судеб, в глубинах сердечных, в верности, любви и долге.

Конец третьей книги

Февраль — март, 2006 г.