Башня. Новый Ковчег-3 - Ольга Скляренко

в которые Серёжа играл с мамой или няней. Рассказывал кучу историй, и иногда Серёжа терялся, не понимая, где в этих историях заканчивается правда и начинается выдумка, но всё это был так интересно и так не похоже на его тусклую и вялую жизнь, что Серёжа хотел только одного, чтобы его старший брат всегда был вместе с ним. Всегда.

— Паш, — Серёжа увидел, как Пашка завозился, готовясь вылезти из-под кровати. — А кто такой «плебей»?

— Чего? — Пашка высунул сначала голову, потом руку с Серёжиными очками. — Вот твои очки. Бери.

Он протянул их Серёже, потом поднялся сам.

— Чего ты спросил?

— Кто такой «плебей»? Ты знаешь?

— Плебей? — удивился Пашка. — Это, кажется что-то из Древней истории. Мы ещё не проходили. А что?

— Папа сказал, что ты — плебей, — неожиданно выпалил Серёжа и тут же пожалел об этом. Пашка сжал губы, отвёл глаза. — Это что-то плохое, да?

— Да неважно! Пойдем, пока бабушка нас не засекла. И, кстати, теперь твоя очередь водить, — Пашка улыбнулся весело и открыто, и потащил Серёжу из бабушкиной спальни.

— Серёжа. Я собираюсь заказать обед. Может, поешь со мной? — в кабинет заглянула мама, его тихая, вечно стесняющаяся и извиняющаяся мама. — Ты совсем забыл про еду со своей работой, так нельзя, Серёжа.

Ставицкий помотал головой, загоняя вглубь воспоминания, внезапно накрывшие его здесь, в кабинете. Картинки из прошлого непрошено вторглись в сознание, вытеснив оттуда цифры, графики и новый проект бюджета, над которым он работал с утра.

— Нет, мама, некогда. Мне надо закончить.

Мама вздохнула, но спорить не решилась, вышла, прикрыв за собой дверь.

Почему он вспомнил сейчас про те события? Неужели совесть? Очень глупое слово. Какая, к чёрту, совесть? Он всё правильно сделал. И ни капли не жалел, что теперь, благодаря ему, его старший двоюродный брат (хотя он и не двоюродный вовсе, так, седьмая вода на киселе, правда, увы, их объединяет общий прадед — Алексей Андреев) теперь был мёртв. Туда ему и дорога. Он такой же плебей, как и его отец, Григорий Савельев, упырь и убийца. И никакая кровь Андреевых не в силах перебить это родство. Настоящий Андреев — только он, Сергей, по идиотскому стечению обстоятельств вынужденный носить чужую фамилию. А он, Пашка, всегда был Савельевым, сыном нищего Гришки с нижних этажей. Он только казался хорошим, честным, добрым. А на самом деле был другим.

Разбитая коленка больно саднила, но это беспокоило Серёжу куда меньше, чем горькое чувство стыда и обиды. Такое горькое, что у него аж скулы сводило, словно его опять заставили глотать противную микстуру, которой его пичкали с детства.

А ведь он так ждал, когда пойдёт в школу. Вспоминал с замиранием сердца Пашкины рассказы, представлял, как будет бегать на переменах, и никто не скажет ему: «Серёжа, не шуми, дедушка Арсений работает», воображал, что у него появится куча друзей, но главное — Пашка! Пашка будет приходить к нему в класс, такой взрослый, такой умный, разговаривать с ним на-равных, и все вокруг будет смотреть на Пашку Савельева и на него, Серёжу, и завидовать ему.

Но всё пошло не так, совсем не так. Хуже того — всё пошло совсем скверно. Одноклассники, особенно этот противный Димка Хохлов, крупный темноволосый мальчик, которого посадили с ним за одну парту, сразу же стали смеяться над ним, передразнивать его манеру постоянно протирать очки, называли дрищём, рохлей и мямлей, потому что Серёжа застеснялся, когда его спросила учительница, и не смог выдавить из себя ни слова. Весь день его изводили дурацкими и обидными шуточками, а Хохлов, которому, кажется, всё это доставляло особенное удовольствие, даже пинал его в зад ногами на перемене — не столько больно, сколько унизительно. Девчонки хохотали, показывая на него пальцами, а мальчишки, поглядывая на смеющихся девчонок, соревновались между собой в изобретательности — кто придумает прозвище пообиднее, кто толкнет побольней.

Когда их построили, чтобы вести в столовую, Хохлов выхватил у него рюкзак и нарочно вывалил всё прямо на пол, толкнул, отчего Серёжа упал и до крови разбил коленку, а пока Серёжа, превозмогая боль и обиду, ползал и на глазах всего класса собирал рассыпанные тетради и ручки, весело комментировал, вызывая бурное веселье среди остальных ребят. Так плохо Серёже не было ещё никогда — ему казалось, что все его ненавидят, презирают. Слёзы застилали глаза, мешали смотреть, очки запотели, он снял их, стал неловко протирать рукавом, вызвав у Хохлова ещё один приступ хохота. А когда Серёжа их снова надел, то увидел Пашку. И так обрадовался, что даже подскочил, приподнялся, выронил тетради, которые успел подобрать. Сейчас Пашка им покажет, и этому противному Хохлову, и мерзко хихикающим девчонкам. Он его защитит!

Пашка с группой одноклассников шёл по коридору к столовой, такой взрослый, большой. Он о чём-то увлеченно говорил своему приятелю. Поравнявшись с их классом, Пашка скользнул по нему равнодушным взглядом, узнал или нет — Серёжа так и не понял. Потому что Пашка быстро отвернулся и возобновил свой разговор. Ещё несколько секунд, и он с друзьями скрылся за дверью столовой.

— Эй, вы только посмотрите! Да он плачет, нюня! — заржал Хохлов.

Кажется, он говорил что-то ещё, злое, обидное, но Серёжа его уже не слышал. Он в немом изумлении смотрел вслед своему старшему брату. Который сделал вид, что его не узнал. И пытался понять, как так вышло? Почему?

Это неожиданное Пашкино предательство поразило Серёжу даже больше, чем издёвки Димки Хохлова. Настолько, что он совсем потерялся, и учительница вынуждена была отвести его к завучу, где они позвонили маме. Мама примчалась в школу и забрала его домой. Серёжа даже говорить не мог — только растерянно моргал, и из глаз непрерывно катились крупные слёзы, которые он не мог остановить.

Где-то в глубине квартиры разговаривали взрослые. Серёжа слышал резкий голос бабушки Киры — так она говорила, когда была чем-то недовольна, мягкий, обволакивающий (тётя Лена говорила: кошачий) бас деда Арсения, даже мамин голос, обычно тихий и почти неслышимый, и тот прорывался тоненькой струйкой. Потом голоса смолкли и послышался звон посуды — это накрывали ужин в столовой. Серёжа уткнулся в подушку и мечтал только об одном