Екатерина Соловьёва - Хронофаги

— Всё ты врёшь, подлая сука. Это ты их разбила, — вдруг глухо донеслось из угла.

Вета вспыхнула. Валентин поднял голову и натолкнулся взглядом на её голую пятку. Девушка уже занесла руку для удара, как вдруг пленник посерьёзнел и грустно улыбнулся:

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь?

Ладонь застыла на полпути. Лицо девушки вытянулось. В полной тишине шёпот громом прозвучал на тесной кухне:

— Не сплю, мой верный менестрель, рисую лунный акварель…

Валентин впервые смотрел не клоуном, а человеком, потерявшим что-то значимое. Единственно дорогое за всю бездарно прожитую жизнь. Он почти забыл ту осень, когда впервые почувствовал себя живым, потому что стал нужен кому-то.

«Вот почему мне показалось, что я знаю её…»

Глава 7

Лунная флейта

Помнишь ли ты старые добрые

восьмидесятые годы,

Когда всё было таким простым?

Как хочется вновь вернуться туда,

Чтоб всё вновь стало прежним.

Я приобрел билет на Луну

И вскоре улетаю отсюда — на днях,

Да, я купил билет на Луну,

Но лучше бы мне увидеть

Восход солнца в твоих глазах…

«Билет до луны», группа ELO.

(перевод И. Мостицкого)

В начале сентября общага ещё пустовала и одинокие шаги гулко отдавались в длинных пыльных коридорах. Горячую и холодную воду уже дали, на столе дымилась варёная картоха с дешёвыми селёдочными консервами, но этими радостями поделиться было не с кем.

О Гремячем Валентин старался не вспоминать. Дома на полу кухни вечно громоздились чьи-то вусмерть пьяные тела, в ванной блевали, в его комнате характерно скрипели расшатанной кроватью, в зале дрались, в коридоре стоял мат. С каждым годом мать пила всё сильнее, назло всем трём кодировкам. Валентину казалось, что за последние пару лет ненависть к нему только обострилась.

— Весь в папашу, весь! — пьяно орала она, густо сыпля пеплом от дымящейся сигареты. — Если бы не ты, щенок, я бы вся в золоте ход-дила, как цыганка! В кот-теже бы жила, на вилле… Вся бы в белом ходила… У, сучонок, убью!..

В квартире он выдержал неделю. Скатав старую палатку, Валентин поселился на берегу шумной Гремучки, устроился пастухом в местном селе. Котелок и мыло одолжили местные рыбаки. Но лето быстро кончилось, и уже в конце августа стылая земля морозила бока сквозь дырявый брезент. Собрав заработанные деньги, парень вернулся в общагу. Ещё год из положенных пяти и прощай Гремячий — здравствуй захолустная школа и собственная избушка с баней и колодцем. Сельским учителям в виде поощрения предоставлялось жильё в деревне, обычно бревенчатый одинокий дом на окраине.

Тёплыми ночами, когда тыква-луна зрела на влажной небесной бахче, а ветер приносил с пруда запахи рыбы, Валентин сидел на подоконнике, свесив ноги, и курил. За спиной молчала тёмная комната, в которую не хотелось возвращаться. А впереди мохнатые мотыльки щекотали скулы, летя на свет дешёвой сигареты, в камышах хрипло перекликались сонные лягушки, где-то в траве цвиркали редкие сверчки.

Однажды сверху послышался шум, и Валентин высунулся по пояс на свой страх и риск. Этажом выше болтались две пятки. Судя по изящному изгибу и размеру, их владелицей была девушка. Четвёртый всегда занимали художники и «инязовцы», третий — физики и математики.

«Кто она? Хиппи в беретике или пафосная курица с акцентом?»

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь? — выкрикнул он в ночь.

Сверху послышалась возня, звук разбитого стекла, ругань, и пятки исчезли.

Иветта молча смотрела в кухонный пол. Вспоминала.

«Это было давно, так давно…»

Июль она прожила у подруги, но в августе та уезжала в Крым, поэтому пришлось вернуться домой. Тот месяц был сущим адом: с утра отец казался благодушным, но после обеда напивался в дым, выволакивал её за волосы в зал и пинал, пинал, пинал. В казарме его не ждали, выделив по случаю смерти жены внеплановый отпуск. Иным вечером Вете удавалось сбегать и болтаться по городу, сверкая незамазанными синяками и жадно вдыхая у булочных аромат свежей выпечки, на которую не было денег. Ночью она старалась отсиживаться в комнате, особенно после того, как её пытались затолкать в проезжающий автомобиль, и вырваться получилось лишь чудом. Постепенно Вета уяснила, что если ударам не сопротивляться, боль и кровоподтёки проходят быстрее. Но дождаться начала учебного года она не смогла: побросала в спортивную сумку тёплые вещи и прыгнула в старый «ПАЗик», что шёл до железнодорожной станции.

Давно привыкнув к одиночеству и постоянному чувству вины, Вета не ощущала себя несчастной. Она смирилась с тем, что не смогла вытащить из воды на берег мать, когда у той свело ноги от холода подземного ключа. Все эти ядовитые шепотки за спиной на похоронах, косые взгляды… Все они были правы и отец вместе с ними, Вета понимала, как ему больно, но выносить побои больше не могла.

Общага встретила мёртвой тишиной и отсутствием воды. Пришлось сделать два похода с гроздьями пустых пластиковых бутылок к колонке и обратно. Хватило на помывку в тазу с дыркой, залепленной жвачкой, и лапшу быстрого приготовления. Днём девушка гуляла по глинистому берегу пруда, а вечером читала учебники и раскладывала нудные пасьянсы на игральных картах. Когда она, наконец, выспалась, а шишки зажили, ночи превратились в пытку молчанием. Пару раз Иветта открывала толстую тетрадь и искательно смотрелась в чистый лист, но на душе было пусто, как и в общаге. Второкурсники не спешили покидать уютные гнёзда.

Вета развлекала себя рисованием «лунных» акварелей. Сидя на широком подоконнике, она смешивала чёрный с фиолетовым и ультрамарином, щедро умащала ими ватман и макала кисть в банку с водой. Пальцы окрашивались во все цвета радуги, зато луна выходила лёгкой, полупрозрачной, как тонкая дынная долька.

— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь? — однажды заорал кто-то снизу.

Вета чертыхнулась и, уползая в комнату, сбила банку. Стекло, разбившись, звякнуло, вода разлилась, смешав все краски пейзажа. Девушка выключила свет и приникла к окну, соображая, что же нужно сказать в ответ, ведь в стихах она не сильна.

— Не сплю, мой верный менестрель, рисую лунный акварель…

Они разговорились, сидя на подоконниках и совершенно не видя друг друга. Сначала, как водится, обсудили преподов и вахтёрш, даже не забыли штатного маньяка, что вечно ошивался у общаги. Когда темы иссякли, воцарилось неловкое молчание. Закусив губу, Иветта уже собиралась закрыть окно, чтобы не испортить волшебный вечер, как вдруг менестрель откашлялся и заиграл. А она так и застыла, сжимая ручку рамы, околдованная необыкновенной музыкой, что лилась и лилась с третьего этажа, качая сонные камыши и задумчивую луну.