Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

Мы вроде бы хоть как-то понимаем друг друга. И если я считаю себя способным к созиданию — то есть Свет считаю способным к созиданию, а Борондир наделяет этим же Тьму, то есть себя, то не означает ли это, что наши верования проистекают все же из некоего общего начала, равно как и сущность Тьмы и Света?

И получается, что все же все от Эру…»

Так. Надо отдохнуть. Выспаться. Домой. Борондир спит, наверное, сейчас у себя в камере. Хорошо ему…

ГЛАВА 2

Месяц гиритрон, день 23-й

Зима — нудное время, которое хорошо коротать с книгой у очага, с кувшином хорошего вина в дружеской компании, за хорошей беседой. В ту зиму я не замечал хода времени. Книга. Единственным препятствием в работе было то, что я не знал языка, на котором были написаны многие из документов. Это страшно бесило меня — учить язык долго, а ждать я просто не мог. Терпения не хватало.

Этот язык был мне невероятно любопытен. Еще бы — нечто совершенно новое, мне не известное. Честно говоря, я и на гномский набросился бы — до сих пор сведения о нем крайне отрывочны и скудны, но все же о его существовании было известно, и давно, а этот язык был как ключ к некоей запертой двери, за которой… что? Я не знаю. Я предпочитал не задумываться. Главным во всем этом было то, что этот язык вообще существовал. Чем-то он напоминал эльфийские, что подспудно наполняло меня каким-то нехорошим предчувствием. Почему нехорошим?.. Трудно объяснить. Я и теперь вряд ли отвечу. Как будто потянуло среди лета черным холодным ветром, и время остановилось на миг, а потом медленно повернулось назад, чтобы среди невнятного, приглушенного шепота прозвучали слова на непонятном и чем-то знакомом языке — Илтэ хэльдо… Серебро зимнего льда…

Борондир — или тот, кто так себя называл, — знал этот язык примерно так, как мы сейчас знаем квэнья. То есть как язык мертвый, но использующийся учеными, законниками и летописцами. Да, мы прилежно изучаем основы стихосложения на квэнья, читаем исторические тексты, но все равно, при всей поистине чародейской красоте, этот язык — мертв. Помню, в детстве я все донимал отца своими вопросами — есть ли эльфы еще в Средиземье и как бы их увидеть. А отец улыбался и говорил — наверное, есть. Когда они совсем уйдут, мы поймем. Я спрашивал — а как поймем? «Поймем, — немного грустно отвечал он. — Не знаю как, но сразу поймем…» Вот и в этом странном языке слышалось чувство невозвратимой утраты. Какой-то мудрой, покорной печали — как и в квэнья. Или, может, это я, человек, так все понимаю? Я человек поздних времен, когда из мира постепенно уходит, истаивая, как туман поутру, все волшебство иных эпох?

— …Но язык не живет сам по себе. Должен быть кто-то, кто говорит или говорил на нем. Так кто же?

— Вы сами уж могли бы попытаться прочесть, сударь мой, — наставительным тоном произнес он, слегка усмехаясь. — Вот. — Он перевернул несколько листов вперед, оставив за бортом наших споров изрядную часть повествования о первых веках Арды. — Читайте. Читайте о тех, кто говорил на этом языке.

— Лучше уж вы. Читайте фразу, а потом переводите, я хочу научиться воспринимать на слух.

— Ну нет. Давайте сами.

— Ну ладно, — вздохнул я. Это замедлит чтение, а я жаждал поскорее разобраться во всем. Однако он прав. Что ж, не станем торопиться.

Снова те же летящие письмена, так напоминающие тэнгвар, но несколько иное начертание. Тот же белый и гладкий, несмотря на время, материал. Любопытно — даже наиболее новые страницы доброго пергамента казались куда более потрепанными, чем эти. Жаль, что больше нет такого растения… Хроники были бы куда долговечнее, книги — легче, и не приходилось бы корпеть над затертыми строками, восстанавливая их по другим документам…

— «Век Дерев Света; от Пробуждения эльфов до 487 года», — прочел Борондир.

— Это что, тогда написано? — изумился я.

— Да нет, события относятся к этому времени. Я помню, я же переводил. — Он замялся. — Простите, господин Галдор, не позволите ли вы мне продолжить мою работу? Я бы хотел успеть закончить…

Я понял, о чем он умолчал. Я тоже не знал, чем все это закончится для него, и предпочитал не думать. Мне чем-то нравился этот человек. Сейчас мы с ним были как бы вырваны из нынешнего времени и находились в каком-то нигде и никогда. И это мне нравилось. Я мог искать, исследовать, размышлять и спорить. Только сейчас я понял, как же за все последние годы мне этого не хватало. И я был благодарен этому человеку. И господину Линхиру.

— Думаю, это можно устроить, — ответил я. — Я подумаю, чем вам помочь. А сейчас — продолжим.

КЪАЛЛИЭ — ПРОБУЖДЕНИЕ К ЖИЗНИ

…Медленно освобождались эльфы от оков сна. Слабые и беспомощные в этом огромном мире, они держались вместе. И проснулось в них желание говорить друг с другом и давать имена всему, что окружало их. Казалось иногда, что это подсказывает им неслышный голос. И называли они себя Квонди — Те, Кто Говорит…

Пришло время, когда захотелось эльфам покинуть долину Озера Пробуждения и взглянуть на мир за ее пределами. Но некоторые из ушедших во тьму не вернулись, и впервые в душах эльфов проснулся страх, отныне неразрывно связанный для них с темнотой и тьмой. Говорили — Охотник увез их с собой, и никогда не вернуться им. «Бешеный конь несет страшного всадника тьмы, стая чудовищ — свита его… Грому подобна поступь коня, вянет трава, где ступает он, смертоносное пламя — всадника взгляд. Тот, кто встретит его, не вернется назад. Огненный ветер — дыханье его, ужас — оружье в руке его, смерть — его знамя, чертоги — огненная бездна… Тот, кто встретит его, не вернется назад». Но не только Черный Всадник страшил эльфов. Всадник на белом коне — Оромэ — являлся к эльфам, и таково было грозное величие его, и так громогласно было ржание коня егоНахара, что и от светлого Валы в ужасе бежали многие. И страх родился в душах беглецов.

Мне сразу же вспомнились слова из «Квэнта Сильмариллион»: «Но о несчастных, которых заманил в ловушку Мелъкор, доподлинно не известно ничего. Ибо кто из живущих спускался в подземелья Утумно или постиг тьму замыслов Мелькора? Однако мудрые в Эрессэа почитают истиной, что все те из Квенди, которые попали в руки Мелькора прежде, чем пала крепость Утумно, были заключены там в темницу, и медленными жестокими пытками были они извращены и порабощены; и так вывел Мелькор отвратительное племя орков — из зависти к эльфам и в насмешку над ними; и не стало позднее более жестоких врагов эльфам, чем они. Ибо орки были живыми и умножались, подобно Детям Илуватара, но ничто, живущее собственной жизнью или имеющее видимость жизни, никогда после своего мятежа в Предначальные времена Музыки Айнур не мог создать Мелькор: так говорят мудрые. И глубоко в сердцах своих орки ненавидели Господина своего, которому служили из страха. Может статься, это деяние — самое низкое из свершенных Мелькором, и более прочих ненавистно Илуватару».