Наталья Медянская - Ночь упавшей звезды

Аккуратно переложила все вещи в сумке. Полюбовалась на подсыхающую кровавую лужу у подоконника. Махнула на нее рукой и собралась закинуть клеймору за спину.

И тут двери в спальню открылись. Лилейный, прислонясь к косяку, высился на пороге, сложив руки на груди. Летавки при нем больше не было.

-- О, господин мевретт, -- сказала я сладким голосом. -- Напишите мне бумагу, чтобы меня из замка выпустили. А для мэтра Звингарда за одежду вот, -- я кинула на стол горсть серебра. -- Не знаю, какие деньги у вас в ходу, но по весу сойдет.

В пораненной ладони точно повернули раскаленный прут.

-- Не спешите, сударыня, -- вкрадчиво сказал Мадре. -- Неужели вы откажетесь отужинать в нашем обществе? Бутербродов с вяленой колбасой я, конечно, не обещаю, но тем не менее... И, кстати, я бы посоветовал вам еще раз заглянуть к Звингарду. Он дивно умеет лечить ладони... -- мевретт демонстративно опустил глаза к косоватой повязке на моей руке.

-- Да пошли вы! -- заорала я. -- Лилия ходячая! В гробу я видала ваше общество! Утонченное!

Так, клеймору за спину, сумку на плечо. И к двери.

-- Не стоит так огорчаться, -- спокойно произнес Мадре, осторожно пересекая кабинет и садясь в ближайшее кресло. Дались же ей эти лилии -- он возмущенно скривился. -- Неужели вы думаете, что сможете выйти из замка без моего разрешения? И, кстати, не обольщайтесь насчет утонченности нашего общества. Мы можем быть при случае и хамами, -- он подпер рукой подбородок и задумчиво оглядел меня с ног до головы.

Я обернулась через плечо и одарила остроухого не менее испепеляющим взглядом:

-- Не выйду -- останусь здесь. Умру, и вас совесть замучает. Лучше отпустите, а то хуже будет, -- протянула я сладким-сладким голосом. -- Кресло с ковром я вам перемазала, подоконник кровью залила, статуя из-за меня рухнула, Темку шлепнула, и шишка у вас на затылке -- тоже моих рук дело. Так что я честно предупреждаю. Вот.

-- Да, -- протянул Мадре и неожиданно весело улыбнулся. -- Я уже заметил, что вы страшная женщина. Но, извините, отпустить пока не могу. Долг, знаете ли... Кстати, возможно, вы вспомнили, как попали сюда? -- добавил он осторожно. -- Так сразу разойдемся с миром... Может быть.

-- Ну, спасибо... -- пылая яростью, я повернулась на пятках лицом к наглому мевретту. -- Вспомнила. Я попала сюда, чтобы сказать вам, что вы... вы... -- прыжок, и глухая пощечина больной рукой.

Рана ерундовая, отчего же стены крутятся и потолок несется вверх?

Мадре подскочил, держась за щеку, с намерением схватить меня за шкирку и как следует встряхнуть, и потому в последний момент успел поддержать и обалдело уставился в мои глаза, оказавшиеся внезапно близко-близко. У него почему-то перехватило дыхание.

-- Боль-но... -- пробормотала я, окончательно теряя сознание.

А очнулась от раздраженного, лишенного любых признаков мелодичности голоса, каким Одрин бранил Темулли, за плечо подтаскивая к креслу, в котором я сидела:

-- Хорошо же вы ее лечили! Что, Звингард совсем мышей не ловит? Или он ее действительно просто... э... мыл? -- мевреттовы глаза нехорошо блеснули.

-- А я откуда знаю, меня там не было... -- огрызнулась Темулли, стряхивая руку Мадре и склонившись надо мной. -- Холодной воды и полотенце! -- приказала она.

-- Странные у вас какие-то способы... -- проворчал Одрин. -- Эх вы, костоправы. Все бы вам облить кого...

Я не сомневалась, что остроухий сейчас вспомнил Тему, подбиравшуюся к нему с кувшином в коридоре. Потом его осенила еще одна мысль, и мевретт выудил из ящика стола серебряную фляжку. Вернулся ко мне и резко приказал Темулли:

-- Голову подержи.

-- Поучите бабушку мед варить. Кто тут лекарь, вы или я? -- на удивление спокойно парировала девочка. -- У нее сотрясение мозга -- компресс нужен.

-- Ее тошнило? -- Одрин строго посмотрел на зеленоволосую. -- С чего ты вообще взяла, что сотрясение? Твой Звингард даже шишек не разглядывал! Мала еще, мевреттов учить.

И, осторожно приподняв мою голову, поднес к губам фляжку.

-- Ну и лечите сами, как знаете, -- возмутилась остроухая.

Я хлебнула и закашлялась.

-- Что... это?

Впрочем, по запаху было ясно, что...

Я подняла глаза на мевретта. Вот уж... не ожидала, что у него найдется такое. Но все равно брезгливо дернулась от его рук:

-- Не... трогайте!

Конец закономерен: фляжка вылетела, расплескав содержимое, и упала на пол. По кабинету поплыл резкий запах самогонки. Конец ковру.

-- Я говорила -- компресс надежнее, -- важно изрекла Темулли.

Мадре взбешенно зыркнул на девочку:

-- Вода -- в кувшине в спальне! Возьми, где похолоднее!

Потом язвительно посмотрел на меня:

-- Ну что, полегчало?

-- В кувшине или в спальне? -- переспросила Темулли, но порхнула, куда отправили.

-- Да чтоб ты пропал! -- я резко выпрямилась в кресле. -- Лучше отпусти... пожалуйста...

Загородилась здоровой рукой. Щеки пылали, а слезы были слишком близко -- могу и не удержать.

-- Говорю же -- не имею права, -- Одрин вздохнул. -- Ну, госпожа, поймите меня правильно -- я здесь не единственный мевретт, и все решения принимаются совместно. Подождем, когда вернется мевретт Сианн, а там будет видно. Неужели здесь, в самом сердце прекрасного элвилинского леса, -- начал он воодушевляться, -- вам настолько плохо, что вы не можете обождать еще пару часов?

Вернулась Темулли, прижимая к животу здоровенный кувшин.

-- Не переживай так, -- сказала она мне. -- Я тебя извиняю.

Вот только этой настырной девицы не хватало...

Я обхватила раненую руку второй рукой и заревела. Мадре растерялся и присел рядом со мной на корточки. (Мне вдруг показалось, что он вообще всегда терялся при виде женских слез, чем некоторые частенько нагло пользовались). Осторожно взял меня за руку:

-- Ну, сударыня, не нужно плакать. Вас же никто не обижает, просто чуть-чуть задерживают. А это, поверьте мне, сущие пустяки.

Покосился на мою раненую ладонь и злобно сказал:

-- Да что там этот Звингард, уснул, что ли?! Тему, ну-ка давай за ним! Пусть он берет свои красивые ноги в руки и несется сюда.

Остроухая запыхтела, но поставила кувшин и вылетела за дверь.

Назад она тоже летела, но с видом собачки, не нашедшей дерево в пустыне. За Темкой следом, одной рукой подталкивая ее в худенькую спину, а другой держась за собственный объемистый живот, ворвался на полном скаку Звингард. Золотое пламя головы сбилось набок, лицо было кривым и тяжелым, а мятой и золототысячником разило от лекаря чуть ли не втрое сильнее, чем в прошлый раз.

-- Ну, что еще тут стряслось? -- громыхнул лекарь. -- У мелкой был повод въехать мне темечком в пузо или...

-- Тут стряслось осложнение диагноза, так вами и не поставленного, в форме прободения ладони, -- заумно ответил Мадре.