Вероника Горбачева - Сороковник. Части 1-4

— Какой? На что?

— Э, нет, так не годится. — Гала щурится. — Скажу тебе ожидаемый результат — ты невольно начнёшь под него ответы подгонять. Лучше сымпровизируем. Что такое медитация — знаешь? — Киваю, хоть и не вижу связи медитации с тестированием. — Вот тебе солнце: рассветное, вполсилы, глаз не обжигает. Помедитируй, мысли в порядок приведи, дыхание успокой, и начнём, благословясь. И вопросов пока не задавай, не отвечу.

Чтоб вам всем, сердито думаю, таращась на розовый диск, почти поднявшийся из ракитовых макушек. Хочется под одеяло, в сухость и тепло; домой хочется. Какая специализация? Какие способности? Взглядом булыжники передвигать? Или двуручником разгонять монстров? Что-то не похоже, чтобы за ночь я обросла мышцами и заблондинилась, как атлетические красотки от Бориса Вальехи. Я вдруг представляю свои телеса, активно выпирающие из бронелифчика и бронестрингов и, не сдержавшись, давлюсь смешком. Спохватившись, кидаю виноватый взгляд на ведунью. Та, словно не замечая моего неприличного поведения, глядит на солнце, и ветер слегка шевелит её чёлку. Мне становится стыдно от собственной несерьёзности. Только-только встретился человек, готовый объяснить, помочь, пусть даже и на условиях какого-то гипотетического тестирования — а я тут дурака валяю! Распрямив спину, делаю глубокий вдох, выдох, и стараюсь освободить голову от посторонних мыслей, как на курсах йоги, лет пять тому назад, на которых отсидела три занятия и позорно сбежала, лишь только дело дошло до асан. Расслабляться мне нравилось больше, чем заниматься.

Состояния парения достичь не удаётся, впасть в транс тоже. Легко сказать: успокойся, когда посторонние мысли сами лезут в голову! Исхитрившись, я просто стараюсь придать лицу благообразно-спокойное выражение, скопировав ту же Галу. В какой-то момент, поддавшись настрою, даже закрываю глаза. Удавалось же мне во времена хронического недосыпа так отгораживаться от мира, что ни шум стиральной машинки, ни телевизор не мешали минут на двадцать полностью отключиться и упасть в сон? Так то было дома… Дома!

— Опять отвлекаешься, — с досадой говорит Гала. — Нет, глаз не открывай. Попробуем по-другому. Переключись полностью на звуки вокруг, только звуки. Воспринимай каждый, даже самый отдалённый, пытайся как бы приблизить к себе. Давай!

А что такого особенного услышишь на лугу?

— Описывай, подробно, — требует Гала.

— Ну… Деревья шумят. Птицы щёлкают. Лягушка голос подала. Нора через кусты ломится, там зверушка какая-то пищит… нет, уже не пищит. Собаки вдалеке брешут. Вода плещет.

Пауза.

— Всё?

— А что ещё? Жук какой-то пролетел. — Открываю глаза. — Дрыхнут все без задних ног, в такую-то рань, кого я должна ещё услышать?

— Ничего постороннего, необычного?

— Нет! — огрызаюсь. Лучше бы она попросила к запахам прислушаться, их тут полно: и травы скошенной где-то невдалеке, и влажной глины, и дымков, тянущих со стороны города — между прочем, хлебом пахнет, а есть-то хочется… Но принюхиваться задания не поступало.

— Хорошо, идём дальше. Снова прикрой глаза и мысленно позови свою Нору. Нет, глаз не открывай! Просто мысленно скомандуй: «Ко мне!» И старайся уловить ответную волну.

Я честно пытаюсь. Хотя своенравный и набалованный собакин и в обычное-то время команды понимала только, когда хотела что-то получить взамен, а уж, увлекшись погонями за луговыми зверушками, в гробу видала всю это дрессуру, устную или мысленную. Ведунье просто был неведом характер лабрадоров, которые и до старости ведут себя, как щенки.

— Н-да, — итожит Гала. — И здесь по нулям. Что ж, цепляй животину на поводок, пока она всех мышей в округе не напугала своей добротой. Здесь у нас всё.

Кто-кто, а Норка явно недовольна тем, что пора идти. С кем уж она успела подружиться — не знаю, но то и дело оглядывалась на прибрежные кусты, словно оттуда ей вслед махали платочками. Наверняка или ёжика нашла, или выдру встретила.

— В город ещё рано, — бормочет Гала. — Слободки только просыпаются, лавки закрыты. Сейчас чайку попьём, чуток поговорим, а часа через два к оружейникам заглянем.

— Искать того гада? — спрашиваю кровожадно. Ведунья непонимающе вздёргивает бровь. — Который девочке плохой доспех подсунул! Ты ж обещала его по стене размазать!

— А, вот ты про кого. Куда он денется, найду… Нет, это мы тебя, голуба, ещё по одному параметру протестируем: чем ты владеть сумеешь, мечом, ножом или какой ещё железкой. Вчера у тебя вроде неплохо получилось, по рассказам мужичков-то. Сымпровизировала с прутом или опыт какой имелся?

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— Гала! Даже не вздумай! Какой меч? Да я покалечусь сразу же, и это будет на твоей совести, так и знай!

— Покалечишься — не страшно, вылечу, — рассеяно отвечает та. И спохватывается. — Постой-ка! Что, так плохо? Совсем ничем не владеешь? А как же тебя угораздило раптора кокнуть?

И приходится мне рассказывать обо всём в подробностях. Я выкладываю и про нелепую схватку, которая для меня закончилась благополучно только по случайности, и про то, как позорно бежала от зверя, и лишь сходство девичьего голоска с голосом моей дочки заставило повернуть назад, и про железный прут из чужой ограды, и, наконец, про то, как вообще сюда попала. А потом повторяю то же самое, только в хронологическом порядке.

За это время мы успеваем вернуться в дом и осесть на кухне. Гала уже поставила на плиту чайник, положила Норе какой-то кашки, выставила из массивного буфета на стол большие керамические кружки и несколько баночек с мёдом — судя по цвету, разного вида. Низкий стол придвинут к большому угловому дивану, устланному пёстрыми лоскутными ковриками, и то, что столешница почти вровень с диваном — удобно; и то, что от плиты и уходящей в стену небольшой печи-голландки веет теплом и покоем — хорошо, правильно, по-домашнему. А полки на Галиной кухне не только с посудой, есть среди них и книжные, подальше от печного угла. С такой кухни и уходить не хочется, и необходимость в других комнатах отпадает, если только ты не одна живёшь…

Гала была одна. Одинокая женщина всегда почувствует такую же.

Утро наступает окончательно, и хозяйка, поморщившись от слишком яркого света, приспускает штору на окне. Я давно скинула и плед, и ветровку, но Гала так и остаётся в свитере. Люди подобной конституции часто зябнут. А скорее всего, ей просто неможилось: и тени под глазами обозначились, и то и дело потирала висок, как от головной боли. Ничего удивительного: полночи провозилась с раненой девочкой, а потом, должно быть, сразу же взялась за меня. Было у неё хоть немного времени, чтобы поспать?