Сергей Жилин - Иоанниты

Мари с подругами придумали хитрый план: крупная библиотека неподалёку растеряла почти всех работников, которых забрали на фронт. За несколько лет накопилось много работы – Мари договорилась с хозяином, который по счастливой случайности тоже сочувствовал притесняемым иммигрантам, что спасённые ею люди будут приходить на работу по ночам.

С тех пор библиотека получила сорок пар трудолюбивых рук, которые занялись уборкой, починкой старых книг и ремонтом мебели. Чтобы ни у кого не возникало вопросов, Мари организовала свой читательский клуб, в который вступили все её подруги и друзья. Якобы именно они по ночам помогали библиотеке.

Всю войну спасённые прятались в подвале и работали в библиотеке, тем самым зарабатывая на хлеб. Когда война закончилась, а с ней и зверства в адрес иностранцев, Мари смогла отпустить несчастных. Те пережили страшное время, возможно, только благодаря стараниям смелой девушки.

Мир узнал о её подвиге лишь спустя годы, когда вышла автобиография Мари Солей, названная «Клуб Мари». С тех пор последовали памятники, фонтаны и улицы в её честь и в честь её «клуба».

Улица в Фанеке оказалась, на мой взгляд, далека от смысла, заложенного в название. На ней довольно много народу, но вот иностранцев я не увидел ни одного. Попался даже ресторан, но из всего многообразия кухонь там предлагают родную каледонскую. Ага, так и веет дружбой народов.

Улица почти на границе города, все дома здесь частные, стоят в отдалении друг от друга… прямо сжигай – не хочу. Зелёные насаждения кругом и хитросплетения ходов позволят скрыться с глаз и оставить в дураках жандармов. Не удивительно, что при таких условиях дело поручили непрофессионалу.

Мы добрались до шестнадцатого дома – имя на калитке меня нисколько не удивило. Андре Ремап жил здесь, по крайней мере, пока Монарх не пригласил его перебраться в более безопасные берлоги.

Я уже упоминал о профессоре, но потребовалось уточнить, чтобы у Салли и Истериана отпали последние вопросы. Эта фигура была очень важной.

– Так зачем сжигать его дом? – приоткрыв рот, начал изучать Истер приветливое белое здание.

– Наверно, там осталось что-то не для сторонних глаз. Мне непонятно, почему Монарх не сделал этого раньше.

– Был слишком занят? – пожал плечами товарищ. – А со смертью Ремапа вспомнил.

– Кто знает. Сюда тебя посылали? – спросил я Максвелла, протирающего свои очки.

– Да, это то самое место.

– Ладно, пойдём посмотрим

Мы двинули по дворику, густо усеянному бурой листвой. Нижние ступени лестницы утонули в этом подванивающем ковре. Вот и дверь, ключ неохотно завертелся в замочной скважине. В отпертой квартире удивительным образом отсутствуют какие-либо запахи. Мы вошли. Обнимая банку, последним зашёл Максвелл и поспешил прикрыть дверь.

Истериан мигом нырнул в ближайшую дверь и скоро вернулся, успев раздобыть фонарь.

– Ну, – бодро сказал он, ставя находку на комод в прихожей, – двинем сразу в подвал? В письме же про подвал сказано. Нет у кого спичек?

Вряд ли Максвелл понял моего друга, но фонарь в его руках ясно даёт понять, что ему нужно. Он заёрзал в кармане, чуть не уронив банку, и протянул найденный коробок.

– Что там за комната? – заглянул я туда, где побывал Истер.

– Кухня. Мы с Салли в таких домах уже бывали – они все однотипные.

Я заглянул. Полный порядок, хотя и заметны следы заброшенности. Пару-тройку недель здесь никто не появлялся, либо просто не снизошёл до уборки.

– Хорошо бы всё тут обыскать, – задумчиво проронила Салли, взявшаяся изучать миниатюрные картины, развешенные в прихожей.

– Это мы ещё успеем, – Истеру пришлось повозиться с фонарём. – Но первым делом надо изучить подвал. Пойдёмте, это туда.

Долговязый повёл нас сквозь здание. Когда я проходил мимо Максвелла, очкарик схватил меня за рукав и задал совершенно бестолковый вопрос:

– Простите, мне идти с вами?

– Нет, лучше выйди на улицу, сбеги и доложи про нас Монарху. Поживее, в подвал!

Зло пыхтя и нарочито громко стуча тростью по полу, я погнал недотёпу по узким коридорам. Место оказалось любопытным: дом наполнен ненавязчивым самолюбованием его жильца. Понятное чувство напомнить о себе миру, особенно когда ты чего-то достиг, а мир так равнодушен. Фотографии, дипломы, грамоты, вырезки из газет… всё помещено под стекло и развешено на стенах. За ними видишь судьбу хорошего человека, порядочного учёного, интеллектуального, умного, достойного уважения. Я не страдаю особой наивностью – знаю, что и среди преступников полно людей, которым можно только позавидовать… но не понимаю, почему так случилось с ними. Монарх – хитрый, могущественный и властный, он воспользуется всеми и бросит, когда придёт время. Неужели Ремап был недостаточно прозорлив, чтобы увидеть это? Надеялся перехитрить Монарха? Добиться успеха? Или он просто согласился заниматься любимым делом и плевал на последствия? Плевал на всё, включая свою смерть.

Я могу понять Пито, жадного до денег, готового на всё ради очередной их кучи. Он не станет стесняться в средствах, лишь бы потешить своё уязвлённое карликовостью самолюбие. Но не все же такие…

Что же им всем предложил Монарха? И как все в это поверили?

Дверь в подвал открылась со звуком ржания помирающей лошади – в таком плохом состоянии оказались петли. Особенно покоробил скрип Истериана: он сморщился, чуть не сложился пополам. Ругнувшись, он первым пошёл вниз.

Лестница оказалась слишком уж приличной для подвала. В некоторых странах подвал равняют с прочими комната, но в Каледонии туда сваливают всяких хлам. Поэтому хорошее обустройство и бросается в глаза. Это заметил не я один.

– У профессора здесь добротно обставлено, – произнесла Салли, для чего-то понижая голос. – Много свечей.

– Да, надо бы заняться светом, – загорелся деятельностью Истер, поставил фонарь на стол и побежал со спичками по кругу, зажигая многочисленные свечи.

С каждой следующей помещение наполняется светом. Уже различимы столы всех мастей вдоль стен, отделённые друг от друга высокими узкими шкафами. Стол, шкаф, стол, шкаф – чередуясь, они почти замыкаются по кругу. На стенах висят грифельные доски, всего их две. На них проглядываются нестёртые цифры, знаки и линии. Понимая свою никчёмность в знании электричества, я всё равно попытался восстановить изображённое на досках.

Столешницы пусты, если не считать пары-другой огрызков карандашей и нескольких гаек или ещё чего-то мелкого и металлического. Но характерные следы на пыли дают понять, что чем-то они были плотно заставлены. И если где-то явственно различимы следы от книг или тисков, то диковинные формы я могу приписать неведомым мне приборам.