К. Паркер - Натянутый лук

Наступил рассвет, а утес все никак не кончался. При первых лучах солнца лучники вернулись, по-прежнему стреляя, словно пьяницы на свадьбе, и убегая, как только Бол посылал вперед свой отряд. Наконец он подсчитал, что потерял восемьдесят два человека убитыми и двадцать шесть слишком серьезно раненными, чтобы продолжать путь. Среди них тридцать один сержант. Армия становилась неуправляемой: некому было отдавать приказы.

К полудню, пройдя не более двух миль с восхода, они обнаружили узкий каменистый проход, и Аффем приказал армии двигаться по нему. Передвижение было возможным только при условии, если солдаты согнутся и не будут делать лишних движений. Стоял жаркий день, но никто не решался снять шлем или нагрудники. Вода закончилась еще утром. Лучники убили еще шестнадцать и ранили двадцать одного солдата. Большая часть попаданий приходилась в руки и ноги. Это было душераздирающее зрелище, в то время как лучники веселились и спорили, кто первым поразит ту или иную мишень. Два алебардщика наконец потеряли над собой контроль и кинулись бежать, побросав алебарды и вопя что есть мочи. Второму удалось пробежать ярдов десять.

Этой ночью лучники принесли фонари, однако света было недостаточно, так что они отказались от своей затеи и ушли. Почти в полночь дорога пошла резко вверх, и перед самым рассветом алебардщики достигли равнины и реки. При первых лучах солнца они все еще наполняли фляги, а лучники поджидали их, спрятавшись за камнями и деревьями. Почему-то Бол Аффем был уверен, что проблемы кончатся, как только они достигнут равнины. Конечно же, этого не произошло. Единственная разница заключалась в том, что теперь лучники не выпрыгивали из-за камней, а открыто преследовали противника, словно бездомные собаки, гонящие прохожего по деревенской улице. Они не подходили ближе чем на девяносто ярдов, и теперь их было почти двести человек.

Солдаты обессилели, прошагав две ночи, а потом еще полдня под палящим солнцем. Благодаря строгой экономии воды хватало, но Аффем планировал достигнуть деревни на день раньше, и теперь заканчивалась еда. Вечером его ранили в левую лодыжку. Стрела прошла, не задев вену, и сперва он передвигался, используя в качестве костыля алебарду. К полуночи Бол уже не мог идти без посторонней помощи. Тем не менее он заставлял себя продолжать путь в уверенности, что на рассвете они увидят деревню.

Так и произошло. Найти ее оказалось нетрудно. Последний час перед рассветом они шли на сияющий оранжевый свет. К рассвету, когда лучники снова атаковали, пожар почти закончился. А когда Аффем, покачиваясь между двумя солдатами и волоча за собой раненую ногу, наконец приковылял к тому, что раньше было деревенской улицей, то не нашел ничего, кроме пепла и обугленного дерева. Колодец был забит телами алебардщиков, погибших в первый день. Ни еды, ни укрытия обнаружить не удалось. Ничего не оставалось, кроме как двинуться к следующей деревне, расположенной всего лишь в четырех милях.

— Не знаю, как ты, — сказал Горгас с набитым ртом, — а я проголодался.

За его спиной в воздух поднялся столб дыма. Горела деревня Ламбая, и именно он отдал приказ поджечь ее. Мысль о том, что он послал своих людей поджечь одну из деревень, приводила его в ярость. Хотя Горгас знал, что только так сможет выиграть войну, поступок внушал ему отвращение. О том, как отреагирует Ньесса, когда узнает, он просто боялся думать.

— Далеко еще до реки? — спросил сержант.

Горгас опустил глаза на карту и смахнул с нее несколько крошек.

— Если продолжим двигаться с прежней скоростью, то четыре часа, — ответил он. — Плюс-минус час. Должен признать, они оказались намного выносливее, чем я ожидал.

— Тренировка, — сказал сержант. — Дисциплина. Вот что отличает профессиональных солдат от бандитов и хулиганов.

— Думаю, ты прав, — согласился Горгас, отрезая еще кусочек сыра. — Но пока это только ведет их к смерти.

Они увидели дымок, поднимающийся над второй деревней, почти сразу после того, как покинули первую.

— Вот и все, — сказал сержант, останавливаясь и закрывая глаза. — Так все время и будет. Ни еды, ни укрытия. У нас нет шансов.

— Тогда почему бы не схватить их? — прорычал молодой солдат слева. — Пойдем туда и поймаем ублюдков. Нам же нечего терять, верно? Если мы все вместе…

Никто не слушал, и солдат замолчал. Последние восемнадцать часов ему становилось сложнее и сложнее не думать о воде. До настоящего момента другие проблемы отвлекали его внимание: голод, истощение, вездесущие лучники. Это же хорошо, пытался он переубедить себя. Ничто так не отвлекает от проблем, как жажда. Он подвигал плечами под тяжелыми лямками рюкзака, врезавшимися в кожу сквозь форму. На каждой пятке в том месте, где сапоги терлись о сухожилия, появилось по мозоли. Он попытался не думать о воде.

— Мы еще кое-что не пробовали, — пробормотал кто-то сзади.

— Что?

— Можно сдаться.

Несколько человек восприняли это как шутку и рассмеялись.

— Он дело говорит, — вмешался молодой солдат. — Почему бы и нет?

— Эй, иди к черту! — рявкнул кто-то. — Только таких разговоров нам и не хватало.

Молодой солдат нахмурился.

— В чем проблема? — спросил он. — Посмотри правде в глаза: либо мы сдаемся, либо умираем.

— Сержант, заставь его заткнуться. — Тот покачал головой:

— Мы не сдадимся. Ни за что, пока нас больше. Мы не можем сдаться, не можем приблизиться, чтобы воевать, мы идем все медленнее и медленнее, через несколько часов мы начнем падать, а проклятым ублюдкам не придется для этого и пальцем шевельнуть. Просто безумие, но они прикончили нас. Самая удивительная победа в истории. Ее будут изучать на наших идиотских факультетах. Жаль только, что мы оказались не на той стороне баррикад.

Бол Аффем, пошатываясь между двумя солдатами, думал приблизительно о том же.

Придется переписать каждый учебник и трактат в библиотеке.

Теперь он чувствовал, как его глаза закрываются. Держать их открытыми, не засыпать, продолжать волноваться было так сложно! Теперь, когда Бола несли два солдата, у него возникло ощущение, будто происходящее его не касается. Он вновь оказался ребенком, сидящим на отцовских плечах, слишком маленьким, чтобы доставлять неприятности. Он не чувствовал ни голода, ни жажды; боль в ноге осталась, но он больше не замечал ее, более того, Аффем теперь не мог заставить себя бояться смерти. Глупо, бессмысленно и напоминало страх, который он испытал, когда был маленьким мальчиком, как раз перед тем, как пошел на детский праздник. «Все будет в порядке, — говорила мать, — тебе понравится, как только ты придешь туда».