Мария Теплинская - Короткая ночь

Леся рассеянно глядела на свежую насыпь и желтый смолистый крест; ей по-прежнему не верилось, что в о т э т о — все, что осталось теперь от Паньки, такого настоящего и живого.

За что же так насмеялась ты над ним, цыганка-судьба? И почему всегда так недостижимо именно то, что особенно желанно, без чего и жить невмочь, как без воздуха?

Домой она возвращалась темным ельником, той самой дорогой, которую прошлой осенью указал ей Гаврила из Рантуховичей. Теперь она опасалась ходить по шляху, а здесь, в ельнике, где черные ветви, сплетаясь, застили свет, где из порыжелой опавшей хвои тут и там выступали узловатые лысые корни, она ощущала себя в безопасности. Верховые гайдуки здесь едва ли появятся, ибо по корням спотыкаться никому неохота — это ей тоже объяснил в свое время Гаврила.

Но ельник кончился, впереди открылась заросшая снытью обширная поляна, и тут Леся обнаружила, что была явно не права насчет верховых: посреди поляны мирно паслась серая в яблоках кобыла. Это была явно не крестьянская заморенная клячонка с опухшими бабками, но и не гайдуцкий мощный битюжина, а изящная, ухоженная кобыла — несомненно, благородных кровей, с небольшой, потрясающе красивой головкой, тонко очерченными ноздрями, стройной шеей чуть нервного изгиба и бархатными глазами. А самое главное: она была оседлана. На спине у нее было изящное седло из мягкой кожи, с позолоченной лукой. Леся едва успела догадаться, кто мог ездить на такой лошади, как увидела совсем рядом незнакомую молодую женщину в черной бархатной амазонке. Женщина сидела под ольховым кустом прямо на голой земле, закрыв лицо руками; длинный черный шлейф платья волнистой змеей обвивал ее ноги. На уложенных венцом золотых косах, под грузом которых клонилась красивая голова, была приколота маленькая черная шляпка с вуалью из темной дымки.

Леся и сама не могла понять, отчего она вдруг застыла на месте, не в силах сделать шагу. Ей бы вновь скрыться в ельнике, обойти стороной поляну, а она все стояла и смотрела на эту молодую пани, с которой ей совершенно ни к чему было бы встречаться.

Незнакомка вдруг встрепенулась, отняла руки от лица. Ее глаза — ослепительно зеленые, сверкнувшие, словно граненые изумруды, — встретились с дымчато-карими глазами длымчанки. Сколько слышала она от пана Генрика об этих изумрудных глазах, о дивной красоте этой женщины, и вот теперь видит ее так близко! Прежде она с легкой насмешкой относилась к восторгам Любича, но теперь и сама видит, что он нисколько не солгал: хоть лицо незнакомки и было заплакано, веки припухли, на нежной коже выступили красные пятна, но все же она и в самом деле была чудно хороша; даже Доминика показалась бы рядом с нею блеклой и бесцветной, как сундучная моль.

— Доброго здоровья пани Гражине, — произнесла Леся, и сама удивилась, как по-чужому звучит ее собственный голос.

— Что, узнала меня? — откликнулась незнакомка, и в голосе ее прозвучал едва уловимый жмудинский отзвук. — Я тебя тоже узнала, хоть никогда и не видела. Нет-нет, не бойся, — сказала она уже мягче. — А меня-то еще пугали: глушь кругом непролазная, заплутаешь, не выберешься, и ни одна душа не встретится, не поможет… Как же, не встретится! Тут и шагу не ступить, чтобы на какую-нибудь Алесю не наткнуться!

— Да здесь-то что за глушь, пани Гражина! Тут и не глушь вовсе, а так: три сосны да две елки! А глушь настоящая — она дальше, к востоку. Во там да, страшно! Туда пани не надо бы ездить!

— А ты мне еще указывать будешь, куда мне ездить, куда нет? — подняла брови пани Гражина. — Да ты не бойся, это я так, шучу. А про Мертвую зыбь я и сама знаю, слыхала. Это Райка моя все дома сидела, нос боялась высунуть, а я тут все кругом изъездила! Ну, что молчишь? И про Райку я знаю, как ты ей бежать помогла.

— Может, и помогла, а может, и нет, — ответила Леся. — Никому про то не допытаться.

— А тут и допытываться нечего, все и так ясно, как на ладони, — пожала плечами Гражина. — Иное дело — доказать ничего нельзя. Булавку только спрячь подальше, — добавила она, понизив голос. — Не буди лиха…

Злополучную серебряную булавочку, подаренную Райкой, Леся не носила с того самого дня, когда встретилась в Рантуховичах с паном Ярославом. Сказать по правде, она уже слегка и позабыла, что эта булавка у нее вообще есть.

— Знать меня больше не пожелала, — вздохнула пани Гражина. — Ту булавку я ей подарила, а она, вишь, тебе отдала!

— Я могла бы вернуть ее пани, — заметила Леся.

— Ага, вот ты себя и выдала! — пани Гражина указала на нее тонким холеным пальчиком. — Значит, и в самом деле Райка тебе ее дала, ту булавочку! — и вдруг по лицу ее промелькнула тень внезапной грусти, опасный блеск померк в зеленых глазах, красивая белая рука бессильно упала на черный бархат амазонки.

— Да уж ладно, оставь себе, — вздохнула Гражина. — Все же дитя ты еще, Алеся, уж такое дитя неразумное! Я-то думала, ты стерва насквозь прожженная, без стыда и сердца — ну, вроде Юстыськи…

— Юстыська? — переспросила девушка. — Ах да, знаю.

— Знаешь? Откуда? — в голосе пани Гражины вновь зазвучал металл. — Тоже от Райки?

— Отчего же непременно от Райки? Пан Генрик рассказывал.

— Еще и пан Генрик, Иисусе-Мария! — пани Гражина вновь закрыла лицо руками. — Весь повет знает, что мой муж открыто держит в доме любовницу — это при живой-то жене! Если бы ты знала, каково мне это выносить — мне, урожденной Радзянской!

Леся молча кивнула.

— А ты уж будто и знаешь? — ехидно заметила пани.

— Знаю, пани Гражина, хоть я и не Радзянская. Простого я роду, да только и у меня сердце в груди, не чурбан.

Она подумала, что пани Гражина вновь рассердится, но та лишь испытующе посмотрела на девушку.

— Скажи мне, — начала она вновь. — Ты ведь знаешь, отчего Райка сбежала?

— Конечно, знаю. Из-за Ярось… Из-за пана Ярослава, — поправилась Леся.

— Из-за меня. Я ведь их застала, ты знаешь? В коридоре темном… Целовались… Ты не думай, я муженька моего хорошо знаю, ни одной смазливой девчонки не пропустит. Но Райка… Ты не понимаешь… ведь она м о я! Не его… Как она могла?.. Я ей одной только и доверяла…

— Он ее косы на кулак намотал, пани Гражина, — пояснила длымчанка. — Она и отвернуться не могла. Не повинна она ни в чем перед вами.

— Я знаю теперь, что неповинна, — перебила пани Гражина. — Но я это потом уже поняла, когда остыла. Райка его боялась хуже смерти, пряталась где только могла — с чего бы вдруг ей с ним целоваться? А я ее бросила, уехала — что же ей и оставалось, как не бежать? А впрочем, для нее-то самой это к лучшему, что она сбежала. А вот я теперь осталась совсем одна, — снова вздохнула пани Гражина.