Марк Лоуренс - Император Терний

— Я не хочу уничтожать его, — сказал я. — Я хочу его спасти. Я должен был спасти его еще тогда, когда меня удерживали тернии. С тех пор все не так.

Меня трясло от безумного страха, страха перед тем, что я должен сделать, страха, что у меня не хватит смелости.

— Нет. — Это Мартен, у меня за спиной. Он всегда понимал лучше остальных. Мартен, который предал своего сына, дал мальчику умереть. Такие решения не могут быть верными или неверными. Только неверные. — Не надо.

Слова душили его.

— Смерть не… — И Красный Кент умер в кругу своих братьев, любящих его, как принято у нас.

— Не та, что прежде, — закончил я за него.

Челла шагнула ближе. Никто не пошевелился, чтобы остановить ее.

— Он ушел туда, куда ты не можешь за ним последовать, Йорг.

— Не можешь. — Голос Мартена, отягощенный знанием.

— Даже сейчас они твердят мне, что я не могу, Макин, — сказал я, наполовину печалясь, наполовину радуясь, что все закончилось. Горькое и сладкое. — Они говорят мне «нет» и думают, что существует что-то, что я не принесу в жертву, дабы получить, что хочу. Что мне нужно.

Макин поднял глаза, озадаченный, но он понимал, что мы говорим не о Кенте. Он попытался встать, и тут я его ударил. Человека вроде Макина можно разве что застать врасплох. Я ударил его так сильно, что сломал себе руку. Он упал, обмякший, выкинув одну руку едва не к ногам Челлы.

— Что?

Райк, ошеломленный, оторвал взгляд от брата Кента.

— Он попытался бы остановить меня. Скажи ему, он должен стать управляющим. Это приказ, не выбор. — Я держал руку, позволяя боли заглушить горечь. — Он попытался бы остановить меня. Пусть его девочка мертва уже много лет, он никогда не поймет. Макин не поймет.

— К чертям собачьим Макина. Я не понимаю. — Райк ощерился, с его меча все еще капала кровь.

Движение у Золотых Ворот. Катрин сжимала меч, с трудом держа его.

— Райк, славный Райк! Я знал, что не зря держу тебя при себе, брат. — Я снял кирасу и развел руки. — Сделай это.

— Что?

Он смотрел на меня как на помешанного.

— Я должен последовать за ним, Райк. Мне нужно найти брата.

— Я…

— Убей меня. Ты так часто грозился. Теперь я сам прошу.

Райк просто смотрел распахнутыми блестящими глазами. За его спиной Катрин побежала к нам, крича, умоляя меня остановиться или продолжать — я не разобрал.

— Я твой гребаный император. Я приказываю тебе.

— Я… — Здоровенный идиот посмотрел на меч как на что-то совсем незнакомое. — Нет. — И уронил его.

И тогда Челла заколола меня. Нож моего брата, вынутый из его тела, попал в рану, оставленную отцом. Хотя у нее получилось лучше, еще и клинок повернула. Наш последний поцелуй.

— Убирайся в ад, Йорг Анкрат.

Последние слова, услышанные мной.

53

На дороге мои братья много раз говорили о смерти. Незнакомке, шедшей с нами. Но еще больше они говорили об умирании и часто — о том, как его избежать. Брат Барлоу говорил о свете. О свете, что приходит к человеку, лежащему в собственной крови, которой снаружи уже больше, чем внутри.

— Слышал, это начинается совсем незаметно, почти как рассвет, братья. И вот ты смотришь и видишь, что оказался в тоннеле, который и есть твоя жизнь, а все эти годы ты шел в темноте.

Барлоу был начитан, понимаете ли. Не стоит доверять в пути грамотеям, братья, их головы полны чужих идей.

— Но не смотрите на этот свет, — сказал он. — Он красив, но возврата оттуда нет, и он затянет вас, о да. Я сидел подле многих, находящихся на грани, и слышал, как их сухие губы шепчут об этом свете. Больше никто из них не шагал по дороге.

По крайней мере, так рассказывал Барлоу. И, может, его свет прекрасен. Но я видел его, и сначала он подобен сиянию холодной звезды среди ночной тьмы. Он становится все ближе и ближе, а может, тебя притягивает к нему — там, где нет времени, в сущности, без разницы, — и ты начинаешь понимать, что это. Белый голод, братья, опаляющий жар печи, готовый тебя поглотить.

Этот свет поглотил меня и выплюнул — далеко от нашего мира.

Я думал, что знаю смерть. Думал, она сухая. Но смерть, в которую я упал, была океаном, холодным, бесконечным, цвета вечности. И я висел там — вне времени, не зная, где верх, где низ. Ждал, бесконечно ждал ангела.

Эта смерть была влажной.

Я выплюнул воду из сухого рта. Вырвался крик, и снова пришла боль, слишком глубокая, чтобы ее можно было вынести. Мелькнула молния, шипы и ветви кустарника вырисовывались на фоне неба темными очертаниями. Хлестал холодный дождь, и я висел в его объятиях, неспособный упасть.

— Тернии.

Чувства на миг покинули меня.

Вторая молния на фоне рокочущего грохота после первой. Повозка лежала у дороги, вокруг нее двигались фигуры.

— Я в терновнике.

— Ты не покидал его, Йорг, — услышал я.

Она стояла рядом со мной, мой ангел, несущий с собой тепло, свет, надежду.

— Не понимаю.

Боль все еще пронзала меня, моя плоть багровела вокруг сотни шипов, но когда она была рядом, я чувствовал просто боль.

— Ты понимаешь.

Голос — сама любовь.

— Моя жизнь была сном?

— Любая жизнь — сон, Йорг.

— И что, все это… было не взаправду? Я всю жизнь провисел в терновнике?

— Все сны реальны, Йорг. Даже этот.

— Что… — Моя рука дернулась, и красная вспышка боли захватила меня. — Что тебе от меня нужно?

— Хочу спасти тебя. Пойдем. — И она дала мне руку. Руку, в которой цвет переливался тонким покровом на расплавленном серебре. Возьмешь эту руку — и конец боли. Она предлагала мне спасение. Может, иного спасения и не было. Открытая ладонь, ждущая, что ее примут.

— Спорим, мой брат велел тебе убираться в ад, — сказал я.

Снова ударила молния, и ангела больше не было, лишь солдат из Ренара, несущий Уильяма за лодыжки, словно охотничью добычу. Он нес его к тому камню, чтобы размозжить ему голову.

Природа создала когти для захвата и зубы для убийства, но тернии… тернии могли лишь причинять боль. Шины кустарника проникают до костей. Вытаскивать их нелегко. Если обратить свой ум в камень, если бить и рвать, если ломать, тянуть и кусать, вот тогда-то можно от них освободиться — они не удержат человека, который не хочет, чтобы его удержали. Вы освободитесь — ну, не целиком, но достаточная часть вас, чтобы сохранить способность ползти. И ползком я покинул кустарник. И добрался до своего брата.

Мы умерли вместе. Как и должно было случиться.

Холодный каменный зал. Эхо. Потолок, черный от дыма. Болезненные всхлипы. Не человеческая боль, но тем не менее знакомая.

— Еще одна, — сказал отец. — У него осталась лапа, чтобы стоять на ней, верно, сэр Рейлли?